Когда ещё не столь ярко сверкала Венера

– Ужас какой…

– Вот так-то, Александра Ивановна, а он мне – где козлы… – Евгений Фомич, выпустив руку Александры Ивановны, вдруг развернулся и пошёл в обратную сторону, к административному зданию. Она засеменила следом. – Так что там по поводу саботажа, вы говорили? Бузят учётчицы, отказываются от сверхурочных? Давайте не на ходу. И без скоропалительных выводов. Вы подумайте, посчитайте и так и сяк. Кстати, хорошо бы подумать о бригадном подряде, не тот ли это случай… Впрочем, я человек здесь новый. Может, не всё понимаю.

Они остановились перед самым крыльцом у всех на виду и на слуху. Таким образом, всем должно быть понятно, что в парке уже есть хозяин, причём хозяин, который вникает во все мелочи, рачительный, вполне уверенный в себе, но без этих – без чиновничьих замашек. Он, дескать, свой здесь. Такой, как все, но начальник.

***

Летом ещё так-сяк, куда ни шло, а вот по осени, точно, я не выношу суеты городской – зябну, кисну. В груди серая тоска ворошится, словно мышь завелась, и все мои помыслы нацелены к югу – к теплу, к солнцу… А тут вдруг – приливает щемящая грусть, вроде как умиротворяющая. И кажется, я начинаю постигать и в самом деле любоваться прелестью увяданья, медленным угасанием природы. Стало быть, на земле действительно не сыскать места чудесней, чем то, где разгулялось бы бабье лето.

Словно бы раскошелившись в минуту хмельной щедрости, осень жулит и в искупление за грядущие промозглые деньки напоследок дарит зрелую красу. Распогодившийся не на шутку, в бархатные струи кутает пешехода своим ласковым дыханием сентябрь, и о чём-то бормочут под ноги аллеи палой листвой, и шепчут, и шепчут. Щекочет ноздри осенний зефир, то пахнёт переспелым плодом, а то пряно-прелым пнём. Трепетные пушинки парят, прошивая шелковистыми блёстками пространство. Бывает, шальной комар у самого уха нахально прозудит и растает в небытии: никак домашний, из сырого подвала, – заблудился, бедолага. Пахнёт перезрелыми грибами.

Крылатый хор, однако ж, тревожится в вышине и уж затягивает прощальные псалмы. Рано на покой собирается утомлённое солнце. Густеет воздух. С сумерками свежеет ветерок.

Легко дума думается.

Мне, Евгений Фомич, тоже отнюдь не чуждо вдохновение, как, впрочем, и вам не заказаны грешки – молодецкие.

***

В числе разрозненных фигур, нестройно замыкавших куцый хвост бесконечного, поначалу казалось, потока тел, за проходную, наконец-то, вышел и Евгений Фомич. Отслоившись от течения, он прибился к пустынному пятачку позади заброшенной сторожевой будки. Похлопывая свёрнутой в трубочку газетой себя по бедру, он помялся, оглядываясь по сторонам как будто в ожидании чего, однако ж мешкать не стал – неспешно побрёл усталой походкой к своему железному коньку-горбунку, что сиротливо притулился к обочине, в самом тупичке, у ограды.

Вот он приотворил дверцу, отладил боковое зеркальце, кем-то по неосторожности свёрнутое вкось, и вздел глаза к осеннему вечернему небу над головой. Сощурился. Жёлтый лист, спланировав, ударился о лобовое стекло, кувыркнулся, скользнул вниз и лёг на капот. Задрожал. Сначала Евгений Фомич с этакой ленцой, безразлично следил за парившим в сумерках жёлтым листом, а затем, точно только того и ждал, смахнул вздрагивающий лист себе под ноги. Распахнул дверцу и, придерживая одной рукой живот, сел за руль, поёрзал, умащиваясь поудобней.