Октябрь 1917. Кто был ничем, тот станет всем

Среди многочисленных комитетов был ряд совершенно выдающихся, сыгравших большую роль в революции. Прежде всего Центральный комитет Балтийского флота, сокращенно — Центробалт. «Центробалт находился вначале на маленьком пассажирском судне «Виола», а в июне месяце на бывшей царской яхте «Полярная звезда», — рассказывал один из его лидеров Николай Федорович Измайлов. — Местом нахождения Центробалта Гельсингфорс был избран потому, что этот город считался главной оперативной морской базой нашего флота и там всегда находился командующий Балтийским флотом и его штаб. Первым председателем Центробалта был матрос-бателер с транспорта «Ща», большевик П. Е. Дыбенко, который твердо проводил революционную линию большевистской партии, обладал большими организаторскими способностями и находчивостью, был прекрасным оратором и пользовался большим авторитетом среди моряков Балтийского флота»[558].

В рамках политики демократизации армии в частях городских гарнизонов и даже в некоторых фронтовых частях начались выборы командиров — вплоть до командиров полков. Командирами рот нередко избирались солдаты и унтер-офицеры, а комбатами — поручики или прапорщики.

Исчезли военно-полевые суды, ранее каравшие за такие очевидные и тяжкие военные преступления, как измена или бегство с поля боя. Вместо них были введены выборные военные суды (с участием присяжных), которые, по утверждению Деникина, попали «всецело во власть толпы. Органы сыска были разгромлены революционной демократией. Следственное производство встречало непреодолимые препятствия со стороны вооруженных людей, а иногда и войсковых революционных учреждений… Разгромы корпусных судов, спасение бегством присяжных заседателей, позволивших себе вынести неугодный толпе приговор, или расправа с ними — явления заурядные»[559].

Главное в поведении солдатской массы в 1917-м — она не хотела воевать.

«Бесспорно, в психике народа войны не было, и война была невиданным, чудовищным насильем над его душой, — замечал Станкевич, которому предстояло стать верховным комиссаром российской армии. — Быть может, только один солдат на сотню тысяч мог формулировать причины войны. Один на десятки тысяч питал чувства враждебности к противнику. Остальные шли потому, что верили или должны были верить в своих вождей — физических и духовных. Не было ни ненависти, ни понимания причин, ни представления о цели, ни сознания обиды, ни ощущения опасности»[560].