Мобилизованное Средневековье. Том 1. Медиевализм и национальная идеология в Центрально-Восточной Европе и на Балканах

Таким образом, позиция «лютого Хрудоша», настаивавшего на том, чтобы землю отца унаследовал именно он как первородный сын, репрезентируется в поэме как «немецкая правда», противостоящая «правде славянской», основанной на принципе равенства прав всех братьев. Эта святая «славянская правда» существует издревле, со времен праотца Чеха, и потому гордым и самодостаточным славянам не следует заимствовать чуждые им немецкие порядки. Удивительно ли, что слова Ратибора из Крконош вскоре после публикации «Зеленогорской рукописи» превратились в лозунг чешского национализма?

Если чешские романтические националисты предпочитали черпать вдохновение в событиях языческой старины, когда мудрая Либуше правила в стольном Вышеграде, то их словацкие коллеги вполне закономерно романтизировали уже присутствовавшие в словацкой культуре медиевальные образы из эпохи Великоморавской державы — прежде всего, фигуры славянских просветителей Кирилла и Мефодия, а также князя (короля) Святополка Моравского (871–894). Наиболее показательны в этом смысле две эпохальные эпические поэмы выдающегося словацкого литератора Яна Голлого (1785–1849) — «Святополк» (1833) и «Кирилло-Мефодиада» (1835). Основным сюжетом первой поэмы стал драматический эпизод из истории Великой Моравии, когда в 871 г. племянник плененного франками моравского князя Ростислава Святополк, посредством которого франки хотели установить свою власть в Моравии, переходит на сторону восставших мораван и возвращает своему народу долгожданную свободу. Наделяя Святополка чертами эпического героя — выразителя славянского национального характера и духа, Голлый постоянно вкрапляет в свое повествование элементы характерного для славянского романтического национализма ви́дения славян как свободолюбивого народа, склонного к мирному труду и демократии. Особенно интересна в этом отношении сцена на пиру у франкского правителя Карломана, когда Святополк, которого франки выпустили из заточения, чтобы сделать инструментом своей политики, рассказывает об истории и нравах славянского племени. Как отмечает словацкая исследовательница Г. Урбанцова, «в уста центрального персонажа Голлый по существу вкладывает характеристику древних славян, данную Гердером, а вслед за ним Шафариком и Колларом»[489].

Южнославянским аналогом возникшего в Чехии славянского романтического национализма был новый «иллиризм» — национальная идеология, рождение которой связано с именем выдающегося деятеля хорватского национального возрождения Людевита Гая. Как и ранний чешский национализм, иллиризм с момента своего возникновения был окрашен в панславянские тона. Неудивительно поэтому, что одним из важных мифов иллиризма стал миф о Чехе, Лехе и Русе, которые, согласно разбиравшейся нами выше традиции, некогда вышли из хорватского города Крапины. С некоторой долей условности можно даже говорить о том, что Крапина стала играть в иллирской идеологии роль, подобною той, какую играл Вышеград в медиевальных представлениях чешских националистов. Действительно, подобно Вышеграду Крапина могла быть репрезентирована как зримый символ славянской древности, хранящий воспоминание о былом единстве славян. Однако если в чешском национализме вышеградский миф присутствовал постоянно, то к крапинскому мифу в Хорватии обращались лишь время от времени. С хорватским романтическим национализмом и иллиризмом его связывает прежде всего сама фигура Людевита Гая — уроженца Крапины.