Мобилизованное Средневековье. Том 1. Медиевализм и национальная идеология в Центрально-Восточной Европе и на Балканах

В отличие от южнославянского иллиризма ренессансной и барочной эпохи, иллиризм Гая возрос в принципиально иной социокультурной атмосфере. В социальном отношении важнейшим отличием было наличие многочисленного образованного «среднего класса», вследствие чего циркуляция идей охватывала несоизмеримо более крупные социальные группы, чем это было в предшествующие эпохи. Стиль воображения социальной реальности также существенным образом изменился в процессе воздействия печатного капитализма и ставшего более или менее массовым образования. Важнейшими культурными тенденциями эпохи, оказавшими решающее воздействие на интерпретацию доставшегося в наследство от предшествующих эпох культурного ландшафта, стали гумбольдтовский глоттоцентризм (ориентация на язык) в структурировании полей гуманитарного знания и гердеровское понимание народа прежде всего как языковой общности. При этом оба эти принципа можно рассматривать как органичную часть культуры европейского (преимущественно немецкого) позднего Просвещения и раннего романтизма с его ориентацией на естественную народную стихию, понимаемую как часть природы и толкуемую как воплощение божественного замысла.

Неудивительно, что в таких условиях крапинская легенда стала утрачивать присущие ей в прежние эпохи смысловые пласты. И дело не только и не столько в том, что совершенно невостребованным становится актуальный некогда политический потенциал легенды. Главная перемена, происходящая в осмыслении легендарного прошлого Крапины, заключается в том, что из более или менее рациональной (в категориях ренессансной и барочной историографии) этногенетической концепции она превращается в культурный символ славянского единства. Важнейшим маркером этого нового понимания места Крапины в культурном пейзаже в труде Гая становится репрезентация сюжета о крапинских княжичах как «народного предания». Выражение «народное предание» при этом не было лишь фигурой речи: Гай, не перестававший в течение жизни интересоваться крапинской легендой, в середине XIX в. записал ее «полную» версию. В отличие от прежних вариантов легенды, версия, записанная Гаем, где среди прочего выделяется трагическая сюжетная линия сестры Чеха, Леха и Меха Вилины, полюбившей римлянина, напоминает романтизированный эпос, сюжеты которого содержат многочисленные отсылки к крапинской топонимике[493].