Давай перевернём Вселенную (СИ)
- Автор: Колотилина Октавия
- Язык: русский
- Жанр: Прочее фэнтези
Электронная книга - «Давай перевернём Вселенную (СИ)». Краткое содержание книги:
– Ты изъяла меня тогда из сознания Тиралика? – догадалась Грейн; хотя это было скорее привнесённое знание, чем догадка. – Ты предвидела события, но не дала им случиться? А после подстроила всё так, словно они произошли, чтобы не изменять таймлайн иллинойца.
Она провела ногтем по колену, с наслаждением прислушиваясь к работе синапсов, вдохнула порциями прохладный воздух, сгребла волосы в горсть, пропустила гладкие пряди между пальцев. Жить – это чудесно, это затягивает. Но…
– Я для тебя – ценный пленник, так? Тиралик способен управлять Древом. И он сделает любую глупость, лишь бы получить обратно свою жену. Но ты кое-чего не учла: имея тело, я могу самоуничтожиться. Легко. Мне для этого даже не надо глотать язык, только взорвать трон в разуме. Что терять бракованной копии?
Однако… Чтобы ТАРДИС – да не учла чего-то? Вряд ли. Она даёт выбор. Кто перед смертью уговаривал Тиралика сбежать, завести домик на озере…
– То была уловка, понятно?! – закричала Грейн. – Я вовсе не собиралась предавать девчонок и нашу цель! Но иллиноец сам должен был пройти испытание, переступить через жалость и соблазны. Иначе как ему одолеть Поход? Ты просчиталась. Ты не удержишь пленника, не получишь власть над всем Древом.
Она перевела дух. Забытая радость – ощущать, как вздымаются лёгкие, как плечи напрягаются и натягивают ткань рукавов. Жаль, недолгая радость.
Всплыл образ: Джон стоит за консолью среди исчезающих гобеленов. Говорит: «Если мы не научимся доверять друг другу, – тогда не то что за Вселенную не стоит браться, а даже скворечник перевесить».
Домик для птиц?.. Но разве подобное было?..
Манера общения ТАРДИС обескураживала. Предлагает довериться? Похоже, не собирается использовать Грейн как заложника. Но к чему тогда спасать бракованную копию?
– Да сама подумай – какого дьявола мне жить? Накапливать опыт и впечатления, что я никогда не смогу передать в Древо – зачем? Влачить существование в одиночку, без Тиралика. Без души, не смея даже обратиться за утешением к Пресвятой…
Крышка камеры стазиса медленно двинулась вбок, как бы приглашая внутрь.
Грейн помотала головой, смущённо фыркнула:
– Сначала – роботы, теперь – я… Любишь ты, ТАРДИС, хранить отработавший своё хлам, от которого надо просто избавиться.
Мастерская на Галлифрее, ряд тёмных ячеек-комнат, над каждой – значок «утилизация».
– А, хочешь сказать – «я сама хлам, от которого пытались избавиться?»
Грейн невольно засмеялась. Запрыгнув в камеру и устроившись на неожиданно мягком ложе, она вытянулась и положила руки на подлокотники. Крышка бесшумно встала на место, свет погас, и снизу начала пребывать тепловатая вязкая жидкость, окутывая невесомостью.
В зале с гобеленами горел камин. Грейн хромала на правую ногу – бедро всё ещё ныло. Одолела ступеньки, завела походный орган, чтобы не скучать в тишине. Погладила вырезанных на спинке трона садовника с лейкой, развесистую яблоню. Усевшись, оглядела колонны, потолок, окно с выпуклыми стёклами.
Пристроила больную ногу на низкую скамеечку и счастливо улыбнулась: наконец-то вернулась домой.
***
ТАРДИС материализовалась возле стены из стекла и металла, которая уходила и влево, и вправо, не позволяя ухватить себя взглядом, и терялась где-то в вышине под куполом.
Да, он здесь, и уже на грани.
К Центральному входу Приюта Милосердия шла аллейка из мускулистых фигур. Художник умело раскрасил их всеми оттенками бирюзового, и каждый, кто прилетел сюда впервые, начинал стучать по навигатору, доказывая ему, что не ставил адрес «нудистский пляж». По сравнению со статуями тщедушный охранник был словно садовый гном.
Чтобы не отвлекаться на разговоры, Доктор махнул перед ним психобумагой. Охранник прислонился к своей будке, открывая и закрывая по-рыбьи рот. Что, интересно, он прочёл? «Главный проверяльщик Протектората Здравоохранения»?
Обычно холлы больниц фонят тревогой, надеждой и радостью от встречи. Но не этот просторный зал.
Ещё на подходе к зданию колыхалась серая пелена: покорное ожидание, привычный страх перед неизбежным. Внутри, несмотря на успокаивающие розовые тона, приветливую девушку, которая участливо улыбалась посетителям с ряда экранов, зелёные заросли вдоль проходов – несмотря на всё это здесь наваливался застарелый ужас. Доброжелательные послушницы в коричневых балахонах, махровые одноразовые тапочки для переобувания, мягчайшие пуфы – ничто не спасало от удушливого ощущения близкого конца.
Сюда приходили умирать, сюда приводили родных, чтобы больше их не увидеть. Вспомнился Храм Древних на планете Аксолюс, где сотни жертв покорно стояли в очереди под вопли тех, до кого очередь уже дошла.
Но где-то в районе третьего этажа мерцало совсем другое: ярость, острая боль, отрицание.
Двое медбратов-кормителей попытались остановить Доктора, однако, прочитав психобумагу, застыли с таким же выражением, как и охранник. Надо будет взглянуть, что же они там видят…
Но после, после.
Лифты – для слабаков. Ну или для тех, кто незнаком с зайгонами и прочими любителями оборудовать в кабине телепорты и тайные ходы к собственным базам.
Взбежав на третий этаж, Доктор промчался по арчатому коридору и вклинился в толпу местных медиков. Их коричневые халаты, безусловно, были практичнее белых – кровь не так видно. Спросил у ближайшей пухленькой целительницы:
– Как он?
Та вздымала бровки с выражением негодования и жалости. Даже не глянув, с кем разговаривает, ответила:
– Всё напрасно, и мастеру Синаки-маци не удалось ввести обезболивающее. Невозможно работать с пациентом, у которого не отобрали челнок, – а тут разве отберёшь?
Целительница посмотрела на Доктора, ища понимания – и всплеснула руками:
– О боги всеблагие, кто вы?
– Не выражайтесь, Фюрана-ма, здесь вам Последний Приют, а не бордель… – цыкнула на неё соседка, но тут же застыла, с изумлением взирая на живого галлифрейца.
Толпа отхлынула; Доктор беспрепятственно прошёл к дверям, на косяке которых болтались гроздья светящихся нитей. Отодвинув эту неряшливую занавеску, он ступил на пряжу, неровно устилавшую пол. Беспорядочная паутина заплела потолок, свисала с него бахромой, окутывала кровать у окна. Капельницы напоминали лохматые чучела, а невысокая тумба – копну.
На кровати металось гуманоидное существо, синяя кожа которого была сплошь покрыта уродливыми коричневыми наростами.
Сзади подошёл самый отважный из медиков-кормителей. Доктор, не оборачиваясь, спросил:
– Нарами-маци, это рак крови?
– Откуда вы знаете моё имя?.. – растерялся тот и уважительно протянул: – Телепатия…
– Нет, на двери была табличка «лечащий врач» с именем, а никто из вас не возьмётся отвечать за чужой участок. Рак?
Кормитель пожал плечами:
– Разумеется, рак. То же, что и у всех, обычно говорят «старость». Да и пора уже, сто двадцать один год, дочь его пару лет назад к нам поступила.
Доктор, сдвинув брови, схватил Нарами-маци за халат, выдохнул:
– И вы называете себя медиком, профессором?! Иллинойцы должны жить минимум до трёхсот!
Тот всхлипнул:
– Так то на «Янусии», где квантовой пыли нет…
Пациент между тем прекратил метаться. Он вцепился потемневшими, как глина, пальцами в простыню, выгнулся, застонав, и прохрипел:
– Прочь! Никаких лекарств. Я вам сказал, рекогерирую тут всё, если ещё раз сунетесь!
– Но почему? – вкрадчиво спросил Доктор, подходя и раздвигая светящиеся узлы и нити над кроватью.
Увидев это, Нарами-маци бросился вон. От его криков толпа за дверью рассосалась.
Лежащий то жадно глотал воздух, то дёргал головой, то пытался сжаться в комок, чему мешали ремни, опутавшие по рукам и ногам. Бурые наросты на месте век и бровей не давали ему открыть глаза, на худом лице резко выступал римский нос.