Последний подарок Потемкина [litres]

– Мне Марти рассказывал, что Янисаари-остров раньше Тойфель-хольм назывался. «Чертов остров» – так они, шведы, его прозвали, после того как затопило остров этот вместе со всеми жителями. А сначала Люстхольмом звали, «Веселым островом»…

Развернулся резко и зашагал назад, к лодке-верейке, минуя молчаливую и растерянную толпу ижорцев. Проходя мимо девушки, перекрестил ее и бросил на ходу:

– Храни тебя Господь!

И двинулся было дальше, но через два шага остановился, и чуть повернув голову, добавил:

– И вот что. Не колдуй больше. Лучше замуж выходи. Да не за чухонца белоглазого, а за русского… Вон у меня богатырей сколько… детишков нарожай! Слышишь?

Она молча кивнула и стала внимательно рассматривать монету. На одной стороне был выбит профиль Петра в лавровом венке. На другой – орел двуглавый и надпись: ВСЕЯ РОССИИ САМОДЕРЖЕЦ. А по краю монеты с обеих сторон – выпуклый точечный ободок. Губы ее беззвучно прошептали:

– Чтоб ты сдох, кошачья голова. Суурэ, киссан пеа… Чтоб у тебя почки отсохли…

И начертила пальцем в воздухе два знака. Две двойки. Два и два… Прямо на спине уходящего императора…

– Ну, что, колдуны мои милые, шепчетесь? – вскричал Светлейший, неожиданно подкравшийся откуда-то из темноты, напугав их обоих.

– Тфу на тебя, Впотемках! – в гневе вскричала старая нойда, – нии ет олетта тухьия! Чтоб тебе пусто было! Холера одноглазая!

– Ну, не сердись ты так, нойда дорогая, я ведь тебя уж лет пять как не тревожил, соскучился по тебе, – ласково обнял ее за плечи Светлейший.

Старуха сердито вырывалась, шипя и выплевывая проклятия на непонятном наречии, перемежая их вполне понятными и полновесными идиоматическими выражениями, которыми столь богат наш русский язык.

Впрочем, назвать старухой нойду можно было с большой натяжкой, ибо кроме седых волос на старость в ней более ничто не указывало. Да и волосы были никакие не седые, а совершенно белые. И вообще, чем больше Сенька к ней приглядывался, тем с большим изумлением замечал, как облик ее меняется прямо на глазах. Затихая в теплых ручищах Светлейшего, она сверкнула неожиданно белозубой улыбкой и уже совсем мирно, мелодичным девичьим голосом сказала: – Дурак ты, Впотемках, синаа тэпэрус… нельзя же так старую женщину пугать! Даже бы и ведьму… – Ну, и что вы тут наколдовали, признавайтесь! – вроде как весело, но на самом деле с видимым волнением спросил князь.

– Я уже вам говорил, Григорий Александрович, что к так называемому колдовству никакого отношения не имею, – обиженно ответил Сенька, – вы же продолжаете…

Если по-честному – он всё ещё немного трусил. И Светлейший как будто читал его мысли:

– Да ты не боись, Симеон, мы теперича колдунов не жжем на кострах, мы их холим и лелеем. Восемнадцатый ведь век на дворе. Просвещение. Хотя, вот Калиостро чуть было и не сожгли. Совсем недавно. Хорошо папа Пий подсуетился, заменил аутодафе на ссылку, а то поджарили бы графа инквизиторы римские, что твоего гуся рождественского.