Последний подарок Потемкина [litres]

Любопытный, как кот, он ткнул шведа Марти в бок:

– Эти, что ли, волхвы чухонские?

– Так, царь Петер… Эти и есть жрецы ижорские.

– А что это за раскоряка там стоит?

– А это сосна их священная. По ней жрецы и пророчествуют.

– А ну, спроси-ка у них, чего они там нагадали? Что там им сосна сказала?

Услышав царские слова, один из волхвов с поклоном приблизился к Петру и, смешно растягивая слова, сказал, мешая русский и чухонский языки:

– Не моожно говорит. Это иест тайна. Се он салайсуус…

Вблизи он выглядел гораздо моложе и крепче. Седые волосы казались белыми. И почти белыми казались странно светлые глаза.

Император охватил цепким взором всю крепкую фигуру старика. Да и стариком-то его назвать было совсем нельзя. Слишком уж от него веяло скрытой силой. Пётр аж принюхался, как кот. На волхве была длинная, до пят, хламида, сшитая из грубого холста, с вышивкой в виде свастик и ромбов. Особо отметил император ожерелье из странных красноватых камней.

– Мне можно, – сказал он, – я царь. Ваш новый царь – Петр.

– Не можно, цар Пьеетер. Юмалат саават вихасийя. Боги гневаться будут, – поклонился ещё ниже жрец.

– А иначе буду гневаться я. А мой гнев пострашнее будет, поверь…

Ничего не ответил жрец. Молча отступил, склонившись в поклоне.

– Алексашка! – неожиданно высоким голосом вскричал император, – а ну-ка тащи топор мой, живо. Личный плотницкий топорик Петра всегда лежал за задней банкой лодки-верейки, за доской заспинной. По лицу императора прошла первая судорога. А по толпе ижорцев – глухой ропот.

– Не наата топёр, цар Пьеетер, – глухим голосом протянул беловолосый старик, – мы не моожем говорит, этто не нааша тайна. Се поле мейе салайсууттеме…

– Я щас вам покажу, чухна упертая, что «наата», а что нет… – дергая щекой и шеей, страшно и тихо произнес Петр, протягивая руку за топором, принесенным Меншиковым. Толпа ижорцев тревожно загудела и стала придвигаться к императору и его свите.

В этот момент раздался ружейный залп. Взвод гренадеров Семёновского полка, с фузеями наперевес, приближался быстрым шагом со стороны протоки, примыкая на ходу байонеты. Тускло сияло весеннее солнце на латунных бляхах с двухголовым орлом, украшавших кожаные гренадерские шапки. Это генерал-майор Чамберс, командир Преображенского и Семёновского полков, обеспокоенный отсутствием императора, послал десант. Проверить, всё ли в порядке. Хоть Ниеншанц и был взят, шведы всё ещё пошаливали на отдельных островах и в заводях Невской дельты.

– Последний раз спрашиваю, – предупредил Петр, перебрасывая топорик из руки в руку, – сначала рублю дерево, потом головы ваши.

Толпа волновалась, но, окруженная гренадерами, двигаться не смела.

Все три старика молчали, склонив головы.

– Они не скажут, царь Петер, – безнадежно произнес швед, – им жизнь не дорога.

– Своя, может, и не дорога, а вот чужая…

Он давно заприметил в толпе девушку, ещё подростка, с такими же белыми, как и у главного волхва, волосами. Выделялась она из толпы и ростом, и нарядом. На ней была длинная домотканая рубаха с удивительно красивой разноцветной вышивкой. Тоже из ромбов и свастик. Рубаха скреплялась у ворота большой овальной пряжкой из серебра, осыпанная мелким речным жемчугом и красными каменьями. Такими же, как у старика-волхва.