На восток [litres]

Допросом выяснили, что шхуна принадлежала силам самообороны Хоккайдо и вместе с еще четырьмя такими же переоборудованными судами несла службу на подступах к Цугару. Будучи совершенно не морским человеком и оказавшись всего неделю назад в ее экипаже, Накасоне впервые вышел в море. Он сильно страдал от морской болезни, почти не спал, совершенно не мог есть. К тому же был вынужден терпеть постоянные насмешки от командира судна лейтенанта Яманага. Тот тоже был мобилизованным, но, в отличие от связиста, всю жизнь провел на кораблях, а когда был списан по болезни, преподавал в военно-морской школе в Хакодате.

Попав на борт броненосца, почти не реагировавшего на такое волнение, почтенный мичман скоро почувствовал себя много лучше и смог говорить. Не выдержав «пытки» двумя стаканами шустовского коньяка, влитыми в него для успокоения нервов, довольно охотно отвечал на вопросы и уже не плакал.

От него удалось узнать, что их флотилия базируется на порт Оминато, но о системе береговой обороны порта и пролива он ничего сказать не мог. Только видел, когда они выходили в море из Цугару, слева по борту у высокой горы стоял большой двухтрубный пароход, покрашенный под цвет берега за ним. Из-за этого он был почти не виден.

Во время двух учебных выходов по заливу Муцу Накасоне видел в Аомори около десятка небольших пароходов, чьи экипажи, по словам Яманаги, были укомплектованы мобилизованными гардемаринами старших классов военно-морской школы, которых он учил. Они постоянно приходили и уходили. Куда? Накасоне не знал.

Уже в конце допроса мичман сообщил, что вечером обязательно должен отправить телеграмму. Что бы с ним ни случилось, он обязан выходить в эфир с коротким кодовым сообщением, подтверждавшим, что все в порядке. Еще в первый день плавания Накасоне сильно укачало, и поэтому он чуть не пропустил время связи. Командир шхуны обещал отрубить ему голову, если такое повторится.

На бывшего портового счетовода, а потом телеграфиста это произвело очень сильное впечатление, и даже после того, как лейтенант Яманага погиб у него на глазах, а сам он попал в плен, Накасоне все еще опасался за свою голову. Впрочем, возможно, к этому времени он уже не совсем понимал, где он и что с ним.

Флагманский переводчик, бывший студент-востоковед из вольноопределяющихся, весь покрылся потом под гневными взглядами адмирала, пытаясь разобрать в невнятном бормотании пленного ответы на задаваемые ему вопросы. Японским языком юноша владел неплохо, но Накасоне все больше жаловался на свою не совсем удачную семейную жизнь, перебирая родню до седьмого колена, к тому же его дикция становилась все хуже. Все участники допроса склонялись к мнению, что второй стакан был лишним. Японец явно напился «до изумления»! Все же неделя в неспокойном море на небольшой парусной посудине с непривычки очень изматывает, особенно в почтенном возрасте.