Парламентская Фронда: Франция, 1643–1653

Уходя из Дворца Правосудия, Анна сочла нужным лично сказать Моле, «что она ожидает от него повиновения приказам короля и что он не допустит дальнейших общих собраний парламента»[453]. Первый президент дал такое обещание, но мог ли он надеяться его исполнить? Могли ли парламентарии, добившиеся права обсуждать постатейно акты, зарегистрированные на королевских заседаниях, сейчас, на вершине своей славы, от этого права отказаться?

Того же 31 июля Мазарини в письме французскому послу в Швеции Шаню выразил свое удовлетворение ситуацией. «Не только окончились все споры, но е. в-во извлечет из всего этого неоценимую выгоду… Ведь король с согласия контрактантов и к их полному удовлетворению (ибо они опасались худшего) отсрочил выплаты им процентов и погашение долгов, обеспечив себе определенный фонд на продолжение войны»[454]. Конечно, в письмах, адресованных за границу, кардинал так и должен был подчеркивать свой оптимизм и умалчивать об опасениях, но какие-то надежды на мирное урегулирование у него, судя по всему, были. Тем более, что новая декларация могла понравиться умеренному крылу судейской элиты. Д'Ормессон оценил ее весьма положительно. «Она должна удовлетворить разумных людей; подобной ей нельзя было ожидать еще месяц назад, и она всегда будет предметом гордости для людей мантии»[455].

Но совсем иным было отношение большинства парламентариев. Уже 1 августа советники апелляционных палат решительно потребовали провести общее собрание для постатейного обсуждения декларации, которую они называли «обманом и надувательством, сводящим на нет все, что сделали палаты для облегчения общества»[456]. Моле не смог выполнить обещание, данное королеве, тем более, что регентша не посмела официально, в письменной форме, запретить общие собрания парламента.

4 августа такое собрание открылось. Обеспокоенный за его исход, во Дворец Правосудия прибыл сам Гастон Орлеанский. Было внесено три предложения, причем за отказ от обсуждения не выступал никто. Самые умеренные предлагали назначить комиссию для изучения декларации, дабы она затем сообщила свои суждения о возможных ремонстрациях, а до того времени вернуться к судейской практике.

Более неприятным для министров было предложение Клемана Леменье: в ожидании доклада комиссии продолжать обсуждение на общих собраниях всех оставшихся рекомендаций ПСЛ.

Но самым радикальным было мнение Брусселя: не только готовиться к подготовке ремонстраций по декларации 31 июля и продолжать разбор «статей» ПСЛ, но и поручить генеральному прокурору и его заместителям в провинции немедленно начать расследование финансовых злоупотреблений, согласно с парламентским постановлением 4 июля. (Напомним, что королевский патент 16 июля о создании Палаты правосудия отводил парламентскому прокурору пассивную роль получателя записок). Со спокойным старческим лукавством Бруссель сказал, что такую работу нужно срочно провести перед созывом Палаты правосудия, чтобы виновные не успели уничтожить уличающие их документы; а если правительство не хочет созывать этот высший трибунал, то как же можно не исполнять постановление 4 июля?[457]