Пять дней отдыха. Соловьи [Повесть, роман]

Все это Замятин хорошо знал, как и то, что в душе Зина осталась той же самой гордой девочкой, какой была в ту ночь, когда чуть не выгнала его за давнюю обиду, и поэтому так нелегко ей сейчас…

Замятин вышел из ванной гладко выбритый, в белой свежей рубахе. На кухне пахло вкусным. Зина стояла у газовой плитки, ловко орудуя ножом. В клетчатой рубашке и брючках, она походила на строгого мальчишку-зубрежника. Зина поправила тыльной стороной руки свои рыжеватые волосы, и этот ее чисто женский жест, которым поправляла волосы и Лена, заставил его замереть. «Надо позвонить», — опять подумал он. Но сделать это тотчас, при сестре, стеснялся. «Лучше потом… из автомата». То была его тайна, и ему не хотелось ею делиться.

Павел кончал умываться под кухонным краном, шумно фыркая, приглаживая шишковатую, вполголовы лысину. Он схватил с крюка полотенце, энергично растер широкое лицо с резкими разлетами бровей и обнаженную волосатую грудь. Пронзительные, с хитрецой глаза его весело блеснули.

— Серега! — крикнул он и, поддернув на резинке коричневые шаровары, раскинул в стороны руки. — Дай я тебя потискаю.

— Рубаху бы надел, — сказала, не отходя от плиты, Зина.

— А, — поморщился Павел, по-борцовски обхватил Замятина, несколько раз приподнял его. — Шагаем ко мне, пока Зина кашеварит.

Он по-прежнему был по-бычьи здоров, хотя у него наметилось брюшко, лысина стала больше, а под глазами налились белые бугорки. В нем действительно было что-то медвежье: и в том, как он шел, переваливаясь на крепких кривых ногах, и в лице, почему-то казавшемся мохнатым, с умной расплывчатой ухмылкой, и в жестах, немного медлительных, но в то же время полных скрытой силы.

Комната его была сплошь уставлена стеллажами с книгами, только в простенке у окна висел узкий эстамп — косяк летящих уток над мерзлым камышом, и стояло в углу зачехленное ружье. На большом двухтумбовом столе — порядок. Арифмометр, пишущая машинка в футляре, несколько ручек в деревянном стаканчике. Крепкий, рабочий стол.

— Серега! — заорал Павел. Голос у него был, как у милиционера, кричащего на улице в микрофон. — У меня тут бутылка цинандали. Давай раздавим, пока суд да дело!

— Не могу, профессор. С утра…

— А я тебя сейчас заставлю. — Он схватил с полки объемистую книгу и швырнул на стол. — Видал! «Проф. П. А. Лагутин». Монумент. Тридцать печатных листов. Вопросы экономики предприятия и все такое прочее. Ты все равно ни черта не поймешь. А то бы подарил. Два года строгал. Веселая работенка, не правда ли?.. Ну, обмоем?

— По-моему, ты вчера это сделал вполне добросовестно.

— Зина нажаловалась? Ошиблась! Вчера кандидата пропивали. Веселый мальчик. Далеко пойдет. Защитил, как на велосипеде по канату проехался… Так будешь пить?

— Нет.

— Ну, тогда я сам.

Он налил полный стакан, посмотрел на свет и, причмокнув, выпил.

— Хорошо!.. А вообще-то тоска, Серега, тоска. Лекции, кафедра, защиты. Муть… На охоте два года не был. В ружье скоро тараканы заведутся. Наука, наука… Подсидки, сплетни и драки с оппонентами. Весело живем.