Всадники в грозу. Моя жизнь с Джимом Моррисоном и The Doors

Прошло двадцать лет, я объехал весь мир, был дважды женат — но это по-прежнему один из моментов, по которым я тоскую больше всего.

Джиму порой приходилось отвисать минут по пятнадцать, в ожидании, пока мы закончим. Впрочем, он не скучал. Ему нравилось подыгрывать на маракасе или танцевать, как индеец. Он поднимал одну ногу и прыгал по кругу, словно вокруг костра. Это не было подражанием танцам Джеймса Брауна. Порой его движения становились такими свободными и экстатичными, что я вдохновлялся, глядя на него. Я стучал сильней, когда Джим, Рей и Робби были «в этом». Грув затягивал так глубоко, что мы, казалось, уходили по бедра в землю.

Эти моменты вдохновения заставили меня поверить, что рассказ Джима об истории, приключившейся с ним в детстве, когда душа индейского шамана овладела им посреди пустыни, был правдой. Он рассказывал, что когда ему было четыре, он ехал с родителями через Нью-Мексико и они стали свидетелями серьезной дорожной аварии. Джим говорил позже, что он ощутил, как душа старого индейца, лежавшего на краю дороги, запрыгнула прямо в него. Вера и судьба запрыгнули в него тогда, если такое действительно было.

В такие минуты казалось, что Джим — наша марионетка и мы, с помощью своей музыки, можем направить его, куда захотим. У него, вероятно, было ощущение, что то же самое он делает с нами, и при этом он знал, что музыка может гипнотизировать. И он позволял гипнозу овладеть собой, как каждый, кто хочет быть загипнотизированным.

На некоторых концертах он отдавался этому так всецело, что мы высвобождали колдуна, который скрывался внутри него. Мы попадали в плен ритуала. Контроль, казалось, распределялся между нами четырьмя, пока церемония не доводилась до конца — три Аполлона в противовес одному мощному Дионису.