Всадники в грозу. Моя жизнь с Джимом Моррисоном и The Doors

— Вы, парни, можете хоть срать сесть посреди сцены, они и это захавают, — прошептал Харви мне на ухо. — Сдуреть!

На самом деле, мне вовсе не хотелось, чтобы у публики упал драйв, но в тот момент нашей карьеры все, что бы мы ни делали, оказывалось в тему.

Джим, как всегда, хотел играть “Little Red Rooster”; Робби было амбивалентно; мы с Реем настаивали на чем-то из нашего. Наконец, мы сошлись на “Unknown Soldier”. Сцена казни в середине была жутковатой. Я начинал играть военный марш, Джим выкрикивал «Hup-two-three-four»; Робби подходил к своему усилителю, и выкручивал регулятор, производя звук воздушной сирены.

— ОТДЕЛЛЛЕНИЕЕЕ… СТОЙ!! Оружие ТОВЬСЬ.

Робби брал гитару к плечу, словно ружье, и нацеливал в Джима; Рей поднимал над головой руку со сжатым кулаком, другой выводя усилитель на максимум, и ронял кулак вниз по сигналу. Звук грохал, как залп из винтовок.

Это была привычная рутина, но я бы сказал, что Джим в этот вечер был собран предельно. Когда раздался «залп», он швырнул себя об пол, как никогда прежде… Я привстал с табуретки, перегнулся через барабаны, чтобы поглядеть вниз, на него. Он не двигался. Может, он стукнулся головой об угол моей платформы или об одну из гитарных педалей Робби? Он казался бездыханным и был весь опутан микрофонным шнуром, новорожденный мертвый ребенок в пуповине. Паника вспыхнула и погасла, когда наконец, через несколько долгих секунд, он чуть шевельнул одной ногой. Шаман возвращался из своего путешествия-припадка. Вдруг, совсем неожиданно для меня, из динамика, тихо и невнятно, прозвучало: «make a grave for the unknown soldier, nestled on your hollow shoulder (отройте могилу неизвестному солдату, что гнездится на вашем лживом плече)». Джим держал микрофон у рта. Я мигом уселся на место и подыграл ему звоном тарелок. Мы завершили песню как обычно, Джим вскочил и положил поэтический конец войне. Я подумал про себя: а песня-то действительно превратилась в мини-пьесу. Публика была так потрясена, что не знала, то ли ей молчать, то ли хлопать. Мне понравилась такая реакция.

Настало время нашего гимна, “Light My Fire”. Как обычно, вступительные такты ударных вкупе с органным рифом подняли зал на ноги. Мы играли этот номер, наверно, уже тысячу раз, но я всегда ждал его с нетерпением. Сольная часть в середине вещи оставляла простор для долгих инструментальных импровизаций, каждый раз позволяя ей звучать по-иному. Импровизации содержали в себе и определенную опасность. Аккорды, которые мы использовали, почти совпадали с версией “My Favorite Things” Колтрейна, только мы их растянули и переложили на ⁴⁄₄.

Jazz.

Я наслаждался, спаррингуя с Реем и Робби во время их соло. Порой было так, что я играл условный знак, два такта восьмых фортиссимо на рабочем, сигнал концовки каждого соло. Когда мы с Реем замыкались в груве, это было как радость освобождения. Робби парил над нами, а мы с Реем были ритм-секцией, основой. В тот конкретный раз мы были одним целым.

Когда это удавалось, хотелось, чтобы грув никогда не кончался. Ни переходить к следующей части песни, ни менять аккорд, просто забыть обо всем и мчаться.