Звездный час. Повесть о Серго Орджоникидзе
- Автор: Красильщиков Владимир Ильич
- Год: 1987
- Язык: русский
- Год: Издательство политической литературы
- Жанр: Биографии и мемуары
Электронная книга - «Звездный час. Повесть о Серго Орджоникидзе». Краткое содержание книги:
В нескольких сборниках, выпущенных Политиздатом, публиковались рассказы В. Красильщикова о соратниках Ильича. Затем — в серии «Пламенные революционеры» — вышли повести «Интендант революции» об Л. Д. Цюрупе и «В начале будущего» о Г. М. Кржижановском.
«Звездный час» — повесть, посвященная Г.К. Орджоникидзе — Серго, как его называли родные и товарищи по партии, стахановцы и пионеры, маршалы и академики. Большое место в повести занимает образ В.И. Ленина. Писатель стремится показать становление Серго под воздействием Ильича, их дружбу и борьбу за партию, за революцию, за индустриализацию.
— Едем встречать Новый год в Якутск!
— Идем! — согласилась она.
Он подкатывает к ее крыльцу. Да не как-нибудь, не на паре больничных — на тройке почтовых с бубенцами. Когда Зина является на крыльце, Серго готов опрокинуть сани с кибиткой, разнести школьный дом, задушить её самою, Зину. Но она и так уже задушена тулупом и дохой: постаралась мама, снаряжая дочку, хотя и не выражала восторга. Напротив:
— Постыдилась бы, учителька! Срамота! С черкесом!..
Его же предупредила:
— Снимаю с довольствия.
— За что, уважаемая Агапня Константиновна?
— Поматросишь и бросишь. Видали таковских.
— Здоровьем клянусь! Куском хлеба! Честью!
— Не про нас та честь. Не ходи к нам боле.
Могущества Агапии Константиновны хватило на то, чтобы подвергнуть «черкеса» блокаде и голоду, но оказалось недостаточно для тушения любви. Дочь не покорилась. Не смирился, тем более, и «черкес», не страшивщийся ни голода-холода, ни черта-дьявола. Смириться пришлось матери. По вечерам Серго вновь сиживал за столом с сибирскими шаньгами и пельменями… Не зря называет его Зина «Мой Неистовый».
Как жаль, что снег стекольно чистый, а не грязь да лужи на улице, и на плечах у Серго не бобровая шуба, а то бы он сбросил ее Зине под ноги, чтобы, как по ковру, перешла в его карету! Теплынь: всего двадцать пять градусов ниже нуля. Хорошо катить на тройке с ветерком под гору! Эх, если бы мама не подпортила настроение накануне!.. Глядя в крошечное оконце кибитки, Зина особенно остро ощущала на себе провожавшие, настороженно изумленные взгляды звонаря, приказчика, самого господина Протасова. Но вот, слава богу, село позади. Под косогором открывается заснеженная равнина.
— Э-эх! — ямщик встрепенулся, привстал: — Жалеть коня — истомить себя. Балуй у меня! Возишь воду — вози и воеводу!..
Бегут кони, как в песне, как в сказке: из ушей полымя, из ноздрей дым столбом. Наезженные колеи ведут напрямик по застывшей Лене. А там, где ледостав наворочал прозрачные гряды, чуть подаются в сторону и опять прямиком, прямиком. Солнце играет — мороз будто сжимает воздух, делает его крепче, а настой бодрящей свежести гуще. Ветер хлопьями срывает иней с лошадей. Гремят в честь путников орудийные залпы: где-то впереди лопается лед, садится от зимней убыли воды. А вот и совсем рядом салют. Сквозь трещину волна шибает ввысь на сажень, катится навстречу, вот-вот долизнет до конских копыт, до кованных полозьев. Берегись! Наддай! Не лошади, не кнут выручают — добрый овес вволю.
Протяжный стон воды подо льдом долго стоит в ушах, откатывается и вниз и вверх по реке, гулко повторяется эхом далеких берегов, пока не замрет под глухим льдом…
Среди полного счастья вдруг — неясные подспудные сомнения. Но не в том ли и величие человека, что он может тосковать, томиться, страдать и быть несчастным? Чурбан этого не может. Говоря, что человек соткан из силы и слабости, из озарений и ослеплений, из ничтожества и славы, мы не судим себя, но выражаем собственную суть. Однако усердие, с каким мы отражаем удары судьбы, терпение, выносливость, недоступные никакому чурбану, не делают нас менее уязвимыми, чувствительными.
Возница обращал все внимание к лошадям, корил, попрекал их.
— Упреждали меня люди: не бери девку пронскую — не купляй лошадь ямскую! Но-о! Но-о, дуроногая!
Зина дремала, засыпала и просыпалась, закрывала и открывала глаза — улыбалась виновато и вновь закрывала. Наконец она уснула, положив голову на плечо Сорю. Как хорошо!.. А где-то люди избивают друг друга: мы — немцев немцы — нас… Берлин… Какие мосты, заводы! Сколько электричества, машин!.. Светло так, что глазам больно. Станция берлинской подземки. Прямо на Серго бежит поезд — бежит и бежит. И грохота почему-то не слышно — только цокот копыт по льду… Прямо по льду бежит поезд, мимо цехов Ижоры, по плотине электрической станции… Огненная река. Чугун? Золото? Или алюминий о котором мечтал Чернышевский, коченея в вилюйских снегах? А вот и Ильич… Лонжюмо… А это Маркс — «На Риджент-стрит я видел выставленную модель электрической машины, которая везла поезд… На Риджент-стрит На Риджент-стрит…» Копыта, что ли, отстукивают?.. «Следствием экономической революции будет революция политическая…» Будет, будет…
Сорго проснулся, когда смеркалось. Стараясь не шелохнуть затекшей рукой, подложенной под голову Зины, поднялся так, чтобы лучше видеть ее лицо. Она то хмурилась, то улыбалась во сне чему-то своему, не связанному с ним, с Серго, улыбалась загадочно, мечтательно, по-детски надувала пухлые губы. Он смотрел на нее ревниво, ревновал ее к ее снам. И ему становилось страшно оттого, что с его жизнью объединяется ее жизнь. Он уже отвечает, волнуется, хлопочет не за одного себя, а за двоих