Тагу (Рассказы и повести)

— Что янычарам у нас нужно? Почему они наши враги?

— Не знаю, Гудза. Не знаю, что им нужно у нас, проклятым. Знаю только, что они не дают нам жить спокойно на нашей земле.

У въезда в лагерь остервенело залаяли собаки.

— Это они, — испуганно вскрикнула Нати. Она втолкнула брата в пацху и плотно закрыла дверь.

— Что тебя испугало, Нати?

— Я боюсь этих чужих людей. Что им здесь нужно? Почему они сюда приходят каждый день? Что они здесь потеряли? Что ищут? Я сердцем чую что-то недоброе.

Лай собак разбудил весь лагерь. Полуодетые женщины и мужчины выбегали из хижин и тревожно переговаривались друг с другом: "Что случилось, может, это турки?"

Но это были не турки. Это были гости Джонди, только теперь их уже было не четверо, а восемь.

Прильнув к двери, Нати с замирающим сердцем смотрела на улицу, по которой шли эти люди. Они шли с таким видом, словно весь мир уже принадлежал им. На их надменных лицах Нати видела презрение ко всем этим выбежавшим на улицу людям, которых пугало теперь все на свете: и лай собак, и неурочный приезд чужеземцев, и больше всего неизвестность…

День прошел в тревоге, в бесконечном ожидании, и уставшая Нати уже и сама не знала, чего ждет — новой беды или нового, еще неизведанного счастья.

Оставив спящего Гудзу в хижине Кваци, она пришла сюда, и вот уже многие часы, изнемогающая от усталости, обмякнув всем телом, лежит на постели Джонди и ждет его. Казалось, бесконечно тянется время, казалось, конца не будет этой ночи, а она все ждала. Уже скоро утро, — наступил глухой предрассветный час. Уже давно погас огонь в очаге, а лучины она так и не зажгла, боялась, что яркий свет приманит тех надменных чужаков, которые внушали ей такой страх. Под утро стало прохладно, но девушку сжигал какой-то неведомый внутренний жар, платье прилипло к влажному телу.

"А Гудза там один, — подумала она. — Конечно, Кваци тоже еще не вернулся. Не надо было мне оставлять Гудзу одного. Ведь те недобрые чужеземцы еще в лагере". Она нерешительно подумала: "Надо пойти к Гудзе", но так и не поднялась с тахты. Она бы вообще хотела ни о чем не думать сейчас. Заснуть и ни о чем не думать — ни о Гудзе, ни о тех подозрительных людях. Заснуть с мыслью о Джонди. Только о нем.

Нати положила щеку на подушку Джонди и прижалась к ней так же, как прошлой ночью к его щеке.

Где-то в лесу пронзительно крикнула ночная птица. И стало после этого еще тише, чем прежде. Прижимаясь щекой к подушке, Нати закрыла глаза. Джонди, Джонди, мой Джонди. Она еще крепче закрыла глаза, и ей почудилось, что она стала вдруг легкой, почти невесомой. И вот она уже летит куда-то, подхваченная прохладным ветром, и уже не жарко ей, и уже не липнет к влажному телу платье, и от ветерка, который подхватил ее почти невесомое тело, пахнет так же, как и от подушки.

Нати открыла глаза.

Дверь была распахнута. От Ингури веяло прохладой, и Джонди стоял у самой тахты, весь облитый лунным светом. Только лицо его было в тени. Но хотя Нати не видела его лица, она все равно знала, что Джонди сейчас на нее не смотрит. И пусть, пусть не смотрит. Пусть только скажет что-нибудь. Хотя бы одно слово. Только бы он заговорил, а там уже все равно, что он скажет. Но Джонди молчал, и Нати не утерпела: