Всеволод Кочетов. Страницы жизни, страницы творчества

Так возникло персональное дело коммуниста Колосова. В этом деле наряду с нелепыми домыслами есть и какие-то факты, но извращены они до неузнаваемости. Секретарь партбюро не заинтересован в их проверке. Более того, идя на поводу у своего мелочного, мстительного самолюбия, при рассмотрении на бюро вопроса о работе директора Мелентьев грубо нарушает элементарные нормы партийной демократии, за которую он так ратует на словах. В результате Колосов поставлен на грань исключения из партии.

Некоторые критики видели серьезный недостаток романа в том, что в наиболее трудный для себя период Колосов не проявляет должной активности, что, пребывая в состоянии «психологических борений и колебаний», он слабо защищается. «Павел Петрович не стал активной силой развития событий — обобщал эти упреки Б. Рюриков. — Он может выступить на защиту других, но бороться за свою правоту он не умеет, — здесь он остается пассивным, ожидая, когда справедливость сама осуществится»[103]. Трудно представить более чем приблизительное истолкование как поведения Колосова в сложившейся ситуации, так и замысла писателя.

Неверно, что Колосов не умеет постоять за себя. В «предварительной» беседе с секретарем горкома партии Савватеевым, который в «деле» директора Института металлов целиком поддерживает Мелентьева, Павел Петрович ведет себя мужественно, наступательно гневно отметая предъявленные ему обвинения, сфабрикованные на основе недобросовестно освещенных фактов и клеветнических измышлений. Бледный вид имел присутствующий на этой беседе Мелентьев, растерялся от решительного отпора Колосова и Савватеев. Потом Макаров — давний и верный друг Павла Петровича — будет даже упрекать его в излишней горячности, проявленной в кабинете секретаря горкома. Но, право же, в той ситуации, в какой оказался Колосов, честному коммунисту трудно было удержаться от вспышек гнева и негодования.

Вряд ли можно упрекнуть Колосова в пассивности и на том нашумевшем заседании партбюро, на котором его исключают из партии. Явился он на бюро крепко вооруженным цифрами и фактами, свидетельствующими о значительных успехах, достигнутых коллективом института, поэтому был совершенно спокоен. Правда, его несколько встревожило отсутствие на заседании таких авторитетных членов партбюро, как Малютин и Архипов, но откуда же ему было знать, что отсутствуют они в результате антипартийных махинаций Мелентьева. Тон на бюро задавали сторонники секретаря, для которых убедительные цифры и факты директора не имели никакого значения. Вещал сам Мелентьев, витийствовала с прокурорским видом Самаркина, в припадке благородного обличительного гнева рвал на груди рубашку Мукосеев. Спрашивается: с кем и как тут было бороться, кому доказывать свою правоту?

Да, глубоко потрясение, пережитое Павлом Петровичем как на самом партбюро, так и после него. Но что же в этом удивительного? Временная слабость и упадок духа вполне понятны и свидетельствуют только о том, как дорога Колосову партия. Вне партии он не мыслит своей жизни, о чем со всей горячностью и страстью признается старому другу чекисту Бородину. Кстати, вспомним шолоховского Нагульнова в подобной же ситуации — разве же его переживания были менее драматичны и говорили только о слабости этого народного рыцаря революции, беззаветно преданного партии?