Посмотри на меня [litres]

Именно Галка – наглая, крикливая, излишне шумная, скандалистка, как-то довела Тусю до истерики.

– Да не беременная ты! – вдруг заорала Галка. – Вырезали тебе все! Матки нет! Хватит уже придуряться! Достала всех! Хочешь, я тебе своего отдам? Да хоть всех! Забирай, не жалко! Я хоть свалю от вас всех! Из этого города, из этой жизни! Заколебалась так жить!

Туся посмотрела на Галку, потом на свой живот и вдруг начала заваливаться на бок. Потеряла сознание. Откачали, конечно, быстро, плеснув из таза ледяной водой, похлопав по щекам.

Галка продолжала разоряться на всю баню:

– А что я такого сказала? Она же давно крышей поехала! Ее в психушку надо! Как ее только к детям подпускают? Чего вы с ней все носитесь? Подумаешь, трагедия какая? Да я только рада была бы на ее месте оказаться! Слышь, ты, полоумная, я рада на твоем месте оказаться! Чтобы муж на руках носил, и дети не цеплялись! Почему кошек стерилизуют, а баб нет? Котярам яйца режут спокойно, на раз-два, а мужикам нет? Я бы своему яйки лично откромсала. Без анастезии. По живому. Чтобы у него уже не стояло никогда, ни на кого.

В бане воцарилась тишина. Слышалось только, как вода наливается в цинковые тазики. Галка плюхнулась на скамью, простыня сползла с тела. Она сидела, скрючившись, обняв себя руками, будто защищаясь, и плакала. Навзрыд. Громко и тяжко. Будто по покойнику. Или по своей жизни. Так отчаянно, как плачут дети, потеряв любимую игрушку. Горько. Истошно.

– Галка… – простонала Туся и протянула руку. Она дотронулась до плеча. Галка дернулась, как от боли.

– Отвали, полоумная, – рявкнула она.

Галка продолжала истошно стонать, выть. Раскачивалась. Туся рядом плакала тихонько, горько. Слезы лились градом, но она лишь всхлипывала, гладя себя по тощему впалому животу. Остальные женщины замерли, не смея пошевелиться.

Галка была даже не синяя, а черная. Не частями. Все тело – в свежих гематомах. Кровавых, страшных. Изуродованное, избитое ногами, кулаками, еще не пойми чем. Оно резко контрастировало с невероятно белым, как у покойницы, лицом. Будто известкой прошлись. И шею с ключицами захватили, замазали. А все, что от груди и ниже, – чернота. Галка всхлипнула и схватилась за живот. Потерла ребра.

Все женщины знали, что муж Галки Витек бьет ее смертным боем. Как напьется – а напивался он регулярно, уходя в запой на несколько дней, – так начинал избивать жену, не давая ей доползти до входной двери. Все соседи слышали ее вопли, такие, от которых сердце разрывалось. Но не вмешивались. Не кидались на помощь. Сами разберутся. Чужая семья, чего лезть-то? Все дети были зачаты не по любви, а в результате насилия. Витьку мало было избить жену до полусмерти. Когда она уже не могла пошевелиться, он ее насиловал. Долго, жестоко, в извращенной форме. Галка не любила рожденных детей, потому что помнила, как все было. Узнала, что беременна старшим, Сашкой, когда пришла к хирургу. Приползла, задыхаясь. Два ребра оказались сломаны, а еще два – с трещинами. Ксюхой забеременела после того, как Витек совсем с катушек слетел – наступил ногой Галке на руку и дернул сильно. Сломал специально. Тогда Галка доползла до начальника гарнизона и пожаловалась на мужа. Начальником был пожилой полковник Протасов, пугливый, желавший одного – уйти уже наконец на пенсию, уехать в родной городишко в Ставропольском крае и жить тихо, копаясь в огороде – картошку сажать. Протасову каждую ночь снилась та картошка – как он ногой на лопату наступает, сильно, вдавливает поглубже. Как аккуратно поддевает клубни. Рукой их от земли очищает и в ведро цинковое бросает. Со звуком гулким – бумц, бумц. А картошка вся не мелкая и не крупная, а средняя. Розовая. С кожицей тонюсенькой. Даже мыть нужно осторожно, чтобы не повредить, не содрать ее. И варить. Потом, уже готовую, петрушечкой посыпать да чесночка для запаха добавить. И есть с хлебом, белым кирпичом, только из магазина. За грибами ходить, на рыбалку выбираться. За карасями. Непременно за карасиками – мелкими, с нежными косточками. И чтобы жена уху сварила. Или в сметане запекла. Тогда можно есть вместе с костями.