Легенда старого Чеколтана

Вход в пещеру расположен на небольшом карнизе. Почти круглое отверстие, диаметром метра в полтора, уходит в толщу горы. Трудно что-либо сказать о происхождении пещеры. Может быть, в изверженных породах образовалась пустота? Или проходила здесь жила из растворимых минералов и с течением времени разрушилась? Впрочем опытный геолог или спелеолог установит это без труда.

Почему пещера поет — догадаться нетрудно. Она выходит почти прямо на север. Вот и гудит при северном ветре, как бутылка, поставленная открытым горлышком против ветра. Ну, а если действительно здесь похоронен был Анарбек, то почему бы не говорить, что это поет он? Поет при северном ветре, чтобы он донес песни богатыря до далекой покинутой родины.

Возможно, поет не сама пещера, а какая-либо расселина около — их здесь немало. Чуть выше и левее входа — овальное отверстие полуметрового диаметра. Правее, около самого орлиного гнезда, еще одна щель. Жаль, что я полный профан в акустике, а то по ширине отверстия и тону звука можно было бы определить, откуда эти звуки.

Дед Африкан проводил меня только до входа в пещеру — дальше идти отказался.

— Слушай, Николай, не ходи-ка и ты туда, — предложил он, впервые назвав меня по имени. — Пещера есть — сам видишь, она поет — сам слышишь. В ней кто-то похоронен — это я могу подтвердить. Напишем куда-нибудь, пусть приезжают ученые, пусть сами смотрят.

Что ж, ему в логике отказать нельзя. Только не годится на полпути останавливаться. «Боишься — не делай, делаешь — не бойся», как сказал бы Чеколтан, а по-нашему, по-русски, еще проще: «Взялся за гуж — не говори, что не дюж».

— Пойду. Может, и вы со мной?

Видно, желание пойти у старика боролось с осторожностью. Осторожность победила, и Налымов отрицательно покачал головой.

Еще раз оглядываюсь. Вся долина как на ладони. Слева наш улус. Отсюда он кажется совсем близким, а дороги — два дня. Внизу, почти прямо под ногами, осколком неба синеет озерцо, вокруг — деревья. Белых стволов берез почти не видно из-за листьев. И как иллюстрация к пушкинскому «Кавказу», орел-балобан «парит неподвижно со мной наравне».

Еще раз мельком взглядываю на долину, поворачиваюсь к пещере и, пригнувшись, шагаю внутрь. В нос сразу же ударяет какой-то кислый неприятный запах. Через несколько секунд я уже понял, в чем дело. Как только включил электрический фонарь, сразу же раздался какой-то резкий хлопающий шум.

Честное слово, я чуть не повернул было обратно, а потом увидел, что это всего-навсего летучие мыши — их вспугнул свет фонаря.

Их там сотни, если не тысячи, они так и мелькали в луче света, едва не задевая меня. Мало-помалу нетопыри успокоились, прицепились к каким-то выступам на своде пещеры, завернулись в свои кожистые крылья. Я осторожно пошел дальше.

Немного мутит от запаха помета, ноги по щиколотку утопают в нем — мыши, наверное, облюбовали эту пещеру еще до рождества Христова.