Воспоминания

Я, кажется, уже писал, что с детства верил в свое предназначение. Сначала это выросло из-за противопоставления себя быту, окружающей среде Лучевого просека, скудным интересам моих родителей, да и довольно жесткому обращению со мной. Позднее, в школе, проявившимися способностями к художественному рукомеслу. В Полиграфическом техникуме Печковская, моя учительница, человек яркий, не укладывавшийся в понятие «советского служащего», довольно свободный от норм скудоумной советской морали, поддерживала мой индивидуализм. Один мальчик среди девиц, я был «сам по себе» и находил в этом утешение. С родителями разошелся во взглядах рано, с пятнадцати лет жил на «свои деньги» – стипендию и подработки. Утверждал свою независимость и, не будучи хулиганом, нередко попадал в милицию.

В юности близких друзей припоминаю с трудом, более сотоварищи, собутыльники. На рубеже пятидесятых – шестидесятых все юношество как-то чувствовало свободу, поголовно курили, часто выпивали. Словом, самоутверждались простейшим способом. Позднее, где бы я ни служил, чем бы ни занимался, не вписывался в коллектив и либо лидерствовал, либо сопротивлялся обыденности. Отягчала это положение и история с комиссацией из армии. И до «Мелодии» я был убежден, что умею больше других, сделаю лучше. «Взлет» в Фонде культуры окончательно убедил в исключительности моего жизненного пути. То же подтверждали почти еженедельные с 1987 по 1992 год выступления по телевидению, интервью в газетах и журналах, знакомства. Стихосложение с 1989 года придало еще большую уверенность. С занятий в КЮИ и по сию пору я твердо знал, что мое понимание искусства, умение писать о нем, донести до других редко кому дано. Гордыня – грех, но кто не без греха.

Лето 2017 года я часто проводил на даче, выезжая на вернисажи в Москву. Вспоминается выставка «Грузинский авангард» и работ А. Тышлера – обе в ГМИИ им. Пушкина, в разных отделах. В первой мы участвовали, давали работы, вторая напомнила о выставке там же, в ГМИИ, в 1964 году, когда я на ней с Тышлером познакомился, был приглашен им в мастерскую, но почему-то этим не воспользовался. Видимо, не нравился его «нью-йоркский цикл», о чем прямо и дерзко сказал художнику на выставке.

«Грузинский авангард», о котором я уже упоминал, освежил в памяти историю одного из его экспонатов из нашего собрания. Это работа Нико Пиросманишвили, по сути, самого известного грузинского художника начала XX века «Пасхальный барашек». Наряду с другими работами, он принадлежал одному из Кукрыниксов, которому из трех, я запамятовал. В годы борьбы с «низкопоклонством» (кому?) и «формализмом» этот маленький шедевр вместе с некоторыми другими «увражами» Пиросмани был обменян на якобы контейнер из то ли украинского «гутного стекла», то ли скопинской керамики. Времена были лихие – 1948–1949 годы, и даже лауреаты Сталинских премий, в том числе и шестикратные – Пырьев, Прокофьев, Охлопков, Симонов – и семикратный (!) Ильюшин, трепетали перед указаниями «вождя народов», изрекаемыми Ждановым – тогда вторым человеком в партии. Хранившаяся у «Землероев» – Т. Б. Александровой и И. Н. Попова – оба художники, о них я написал очерк в книге «Коллекционеры», – она после смерти обоих попала в руки адвоката, когда-то сумевшего вернуть после ограбления часть этой коллекции владельцам. Через «вторые руки» (а по сути, бог знает какие) попала ко мне, участвовала во многих отечественных и международных выставках, в том числе и указанной – яркой, национально окрашенной, с изобилием яств и вин, истово грузинским весельем, песнопениями и пританцовываниями. Цвет грузинской живописи – Пиросмани, Гудиашвили, Какабадзе, Зданевич, Валишевский – висел на стенах.