Год Крысы

– Наверное.

– Дурак.

– Все такие счастливые были, когда вы на сцену вышли. Я никогда людей такими счастливыми не видел.

– А я видел. Когда врач жене ребенка показал.

– Надо же, так просто… Что-то меня в сон клонит.

– Нет, – Женя постучал меня по щекам. – Тебе спать нельзя. Ты как себя чувствуешь?

– Да хуево. Выступление сорвалось, людям плохо, это же катастрофа.

– Вот и выступили, блять, – Женя потянулся за следующей сигаретой. – Помнишь я про знаки говорил? Это был один из них.

– Реально, – я до сих пор не мог поверить своим глазам. – В отель вас надо, нечего здесь делать.

– Тебе точно нормально?

– Да, – я поднялся с бордюра и потянулся руками к небу. – Как новенький, лучше предыдущего. Запеченный с дымком.

– Отлично. Федя, ты это, на счастье так много не концентрируйся. Я, конечно, не в кассу говорю, но… у меня такое чувство, что ты со мной хотел что-то обсудить.

– Я уже позабыл, что именно, если честно.

– Ладно, – Женя задумался. – Нет быстрого счастья, Федя. Чего бы мы не достигли, всегда будем недовольны. Судьба у нас такая, ничего не поделаешь. Ты потому в огонь и бросился, счастья хотел, да?

– Как ты понял?

– Да у меня в Екатеринбурге, когда там жил, у соседей квартира загорелась, и я то же самое почувствовал. Суицидальные наклонности. К врачу сходи. Кстати, а нам заплатят в итоге? Выступления, походу, не будет.

– Я не знаю, Женя, не знаю, ой. Что будет завтра, выживем ли, вообще ничего не знаю. Надо всем отдохнуть мне кажется. Я к врачу, а вы домой, давайте?

– Ага. Ты это, за нас не парься. Ты и так перегорел чутка. Костер либо Эдик закажут тачку, и мы спокойно поедем отдыхать. Набери, как понятно станет, что делать, хорошо?

– Женя, а что такое музыка? – с ничего спросил я.

– Музыка – это все, Федя. Ты бредишь, вот, врача спроси. Он знает лучше.

Неохотно меня забрал с собой врач, повел к машине скорой помощи. Вдалеке растворялись фигуры «Года Крысы», величайшей группы в истории России. Скрываясь от всего лишнего, они исчезли подальше от проклятого места. Да, этот пожар – знак! Что мы делаем что-то неправильно, не в угоду высшему замыслу, а в угоду себе. Нога ступила на обожженный логотип летучей мыши.

– Потеряла крылья, – думал я.

Незнакомые люди вокруг плакали и умоляли о помощи. Врачи не справлялись, ведь их так мало было. На несколько десятков тысяч человек – всего пара машин спасения. Я стирал с лица гарь, она больно щипала глаза. Добрые врачи промыли мне глаза, спасибо, дали воздуха специального, спасибо, и протянули стакан чая, откуда бы он ни был. Как в кино прям, как в кино.

– Вы как? – спросили меня.

– Да в порядке. Домой сейчас пойду.

– Точно в больницу не хотите?

– Точно-точно.

– Ладно, нам же проще, – улыбнулась мне врач с приятным лицом.

– Отлично.

Я шел в сторону Савеловской, поглядывая иногда из-за плеча на огонь, что усердно пытались победить пожарные службы. Люди со всего района собрались поглазеть на природные силы, на яркий свет, не отпускающий внимания. Гремели в небе вертолеты, зевак становилось все больше и больше. Я уселся во дворе поудобнее, напротив спящего бомжа, которому по барабану, сколько трупов там осталось, сколько жизней сегодня сломалось и что будет завтра. Неутешительный конец. Я ждал, но не понимал, чего. Что-то, что заставит сделать выводы о случившемся. Что разрешит поставленные мною вопросы, если они вообще разрешимы. Ничего кроме огня не было. Черные клубы затмили небо – так померк свет. Я верил, что близится судный день для грешных душ, что уже несут наказание. Чего я так концентрируюсь на несчастье сейчас? Да и вообще. Ведь я выжил! Я выжил! От радости я закричал и стал бить кулаками лавку, пока бомж не проснулся.