Год Крысы

Треснул экран на телефоне, протекла внутрь него жидкость. Синие полосы перекрыли черный-черный лес на главном экране. Тянуло в сон, руки покрылись красными пятнами. Я запаниковал, сбросил с себя одежду и увидел в зеркале десяток таких. Тело просит пощады, сострадания и жалости. Мог бы я сопротивляться еще сколько угодно и уйти в маргиналы, ко всяким нойзерам, любителям стремной экспериментальной музыки, и навсегда исчезнуть из современной повестки. Жить себе припеваючи в выживании от заработка к заработку. Прямо как сейчас, только жестче, без уверенности в завтрашнем дне, зато в благом душевном спокойствии, ощущая правильность собственных поступков, честность своего сопротивления переменам. Это так легко говорить, когда в любую секунду, легким движением руки, я могу выбрать другой путь, тот, который ждут другие.

И вот снова заиграли мысли на детских травмах – невозможность принять самому судьбоносное решение. Радость – это выход из зоны комфорта, который я себе позволить не могу. В ожидании великого я стремлюсь к скорой кончине, но перестать желать большего и мгновенного – не могу. И, наверное, вспоминая о том пути говна, о котором упоминала Оксана, не хочу. Мой дом из грязи, но я в нем – князь, повторял я знакомую молитву.

Выждав день в тревожном сне, закрыл глаза, но не лишился сознания. Терзался, как умел. Заливался снотворным, голодал. Пытался заставить организм уснуть. Около девяти вечера я очнулся в жару. Кружилась голова, болела грудь. Когда же все будет хорошо? Я схватился за телефон и набрал Алееву. Я ожидал, и тайно этого желал, что он не ответит, опять. Очень хотелось – безумно! – отсрочить момент нашего разговора. Ведь я звоню не просто так, а чтобы признаться – я продался, мы не смогли. Переполняла ненависть за собственное бессилие. Один звонок, не взял. Второй звонок, не взял. Ну, пожалуйста! Давай закончим с этим. Вдруг тишина. Он поднял трубку: