Тайны гор, которых не было на карте [calibre 4.19.0]

А потом они снова летели с горы на санках, только уже втроем.

И понимались на самую высокую гору…

Небо здесь было не голубое, не темно-синее, а черное, как ночью. Звезды висели как новогодние шарики, видимые и днем. И ветра уже не было, зато стоял такой холод, который невозможно объяснить. На девятой вершине снега как такового не было вообще – так, легкий иней. Его и на восьмой уже было немного, видимо, снег испарялся в космос. Лезли по прямым отвесам, вгрызаясь в скалы, как черви-камнееды, не чувствуя отмороженных рук и ног. Но ступеньки приходилось рубить только для себя, которые редко, но были, поэтому уставали меньше и двигались быстрее.

Поначалу шли, не выпуская из рук древки стрел. Здесь был такой холод, что крест крестов и монета не справлялись. Стрелы давали еще чуть-чуть тепла, но мешали держаться за выступы – и тогда Борзеевич придумал разломить древко и обложить им все тело, пришив к одежде. Скрепя сердце, Манька выдала ему на обогрев три стрелы, а две использовала для себя. Последние четыре стрелы она убрала подальше. Увы, остальные стрелы были пожертвованы в пользу жителей четвертого города, борющихся с вампирами и драконом, вот их-то как раз недосчитались. Оставались еще две ветви неугасимого полена, но здесь, на такой высоте, они практически не росли надземной частью, оставляя после себя лишь корень.

Стрелы было жалко до слез, но или так, или замерзни.

Дела их снова обстояли хуже некуда. Обувка Борзеевича, которую изготовили у четвертой горы, сносилась, как и его лапти, еще когда поднимались на восьмую гору. Он опять шел почти босиком, обернув ноги в последнюю рубаху и в Манькины лохмотья, которые она снимала с себя и отдавала ему, раздевшись чуть ли не до гола. Тело прикрывал лишь вязаный заячий свитер, остатки полушубка, и рушник избы, который грел чуть лучше, чем лохмотья полушубка. Последние ее брюки обрезали до колена, низ брюк она пожертвовала Борзеевичу перед подъемом на девятую вершину. Если бы не тепло неугасимой ветви, и Дьявол, который укрывал их иногда своим плащом – Манька и Борзеевич не сомневались – остались бы в горах навечно, как застывшее напоминание об увечности проклятого человека и человеческих знаний.

По времени на девятую вершину поднимались вдвое больше, чем на восьмую гору – двадцать пять дней. Она была не только непреступной, но такой высокой, что даже Дьявол забеспокоился, когда от внезапного головокружения Борзеевич, который утверждал, что высоты не боится, полетел вниз с широкой площадки, на которую долго поднялись по ступеням.