Синеет речка Тара

В колхозе давно уж началась посевная, весь народ трудился в поле, а Устюгов чувствовал себя как бы не у дела. Он был готов к выезду на рыбалку, да все мешкал. Прежде он выбирался из дому, едва озеро освобождалось ото льда. Но теперь он боялся за Сашу. Говорил:

— Обождем маленько, Сашок. Озеро-то не продыхалось от зимы. Пускай прогреется лучше.

Он наметил выехать этак через недельку, сразу же после Первомайского праздника. Но накануне неожиданно запуржило. Еще с вечера небо заволокло низкими тучами, и пошел густой, непроглядный снег. Все вокруг стало белым-бело, и даже не верилось, что только что земля была убрана в яркую зелень, жирно чернела пахотой огородов и полей у дальнего соснового бора. Всю ночь за стенами дома со стоном металась пурга, а перед утром все стихло, и выкатившееся из-за горизонта солнце немало удивилось произошедшему: опять столько работы. Снег запрудил всю улицу, перепоясал ее этакими бурунами, синими клочьями висел на ветках ранета под окном, пушистой голубой шапкой лежал на скворечнике, на перевернутом в ограде чугунке — посудине Негры, белыми оторочками проглядывал между бревен амбарушка и соседских изб. И среди этой белизны ярко алел вдалеке на колхозном клубе кумачовый флаг.

— Мда-а, — глядя в окно и щурясь, сказал Устюгов. — Привалило. Поздравило с праздничком ладно.

— То-то что говорят: май — коням сена дай, а сам на печку полезай, — отозвалась у печи бабка Катерина.

— Ничё-о, — повернулся к жене Устюгов. — Это последнее издыхание зимы-матушки. Седня же снега и не станет. Вишь, солнце-то какое глазастое.

И в самом деле, до вечера снега почти не останется. Лишь белые островки притаятся, как зайцы, в низинах да там, куда лучи солнца не доставали. Огороды и пашни почернеют гуще, земля расквасится. Грязь будет налипать к ногам и тащиться в избу, однако это ничуть не испортит людям праздничного настроения.

Этот день Первомая в доме Устюговых прошел в радостном оживлении, в этаком душевном подъеме стариков, как это было у них прежде, в пору далекой молодости. Бабка Катерина поднялась заполночь, вытопила печь, наготовила всякой всячины, отчего в избе надолго устоялся охмеляющий запах сдобы и разного там жареного и пареного. Устюгов настроился на праздничный стол с самого рана. Умылся теплой водой с духовитым мылом, надел любимую свою синюю косоворотку, сохранившуюся чуть ли не со свадьбы, расчесал роговым гребешком бороду, усы и уткнулся в потрепанную пухлую книжку. Книжка называлась «Робинзон Крузо». Принес эту книжку когда-то из школы Степка: он получил ее в подарок за хорошую учебу. И с тех пор Устюгов в свободное от работы время только и читал про Робинзона Крузо и все удивлялся смекалке и сообразительности этого чудаковатого англичанина.

Молочный утренний свет заливал избу, озарив прежде темные углы и закоулки. Динамик в простенке между окон изводился музыкой, но музыка будто вовсе не трогала увлеченных своими делами хозяев дома, как не трогала она и серого кота, что сидел на печи возле трубы и «замывал гостей».