Первое дело Еремея

— Видишь, как все непросто, — сочувственно спросил старичок.

— Я уверен, что Смерть — наихудшее, что может быть на земле.

— Смерть имеет много личин, душа моя. Смотри. Примечай. Обдумывай.

Еремей поразился — старичок советовал то же, что и настоятель Дормидонт.

— Ну, ладно. Чужие слова — они и есть чужие. Пойдём, я провожу тебя домой.

— Домой?

— Да. Здесь, в этом цехе напряжение статис-поля слишком велико для пробоя субнави. Зато — обращаю твоё внимание — никто не мог нас подслушать.

— Я не боюсь, — Еремею было непонятно стремление старичка к таинственности. Они в субнави, куда уж таинственнее.

— Я боюсь, душа моя. Знаю, с кем имею дело, потому и боюсь.

Они вернулись под тёмное небо. Тёмное, а над огненною горой — багровое. Пламя горы распространялось на треть неба, переходя в совершенную мглу, но где кончается свет и где начинается мгла?

— Жутко здесь у вас, — вдруг неожиданно вырвалось у него.

— Почувствовал? Но это проходит. Поживешь тут год-другой, и немного привыкнешь. Ещё пяток лет — и привыкнешь вполне. А если пройти подальше — не здесь, конечно, а в Яви — то откроются места совершенно чудесные, преизобильные, населённые разным зверем и птицею. От горы-то тепло знатное. Все воды, подземные и надземные, греются, и в паре верст впадают в озеро, по берегам которого вечное лето. Порой я думаю, что это и есть Эдем. Но стоит пройти сюда, и ты очутишься в Чистилище.

— А дальше — ад? — показал на огненную гору Еремей.

— Если считать, что ад — это другие, то да, — туманно ответил старичок. Было видно, что он встревожен. — Не хочу показаться невежливым, но нам пора поспешить.

Едва старичок вымолвил то, как отовсюду послышался топот. Топот легкий и частый, словно бежали дети, но лицо старичка побледнело донельзя. Только сейчас Еремей понял, что бравада и балагурство скрывали не злые намерения, а страх.

И тогда стало страшно и ему.