Удивительные истории о бабушках и дедушках [антология]

Стали мы тогда расспрашивать этого немца, откуда он, да кто, да как попал сюда, да есть ли поблизости еще солдаты.

Тот поначалу отмалчивался, но потом дед сказал, что если он станет упираться, сдадим его партизанам. А знать нам про него надобно только затем, чтобы успеть сбежать в леса и схорониться, если с ним еще немцы идут.

Тот, конечно, половины не понял, потому что переводчик-то из меня тогда был совсем никакой. Говорила, как могла. Но потихоньку-помаленьку солдат тот рассказал, что они с товарищем отбились от «своих» и пробирались обратно, в основное расположение их части, но заблудились в дороге, замерзли, и провизии не осталось.

В общем, мы с дедом уразумели, что искать их не станут — и то добро. Разом стало дышаться легче.

Мы помогли нашему раненому сесть, прислонили к стене. Что делать-то теперь с ним?

Я сунула ему в здоровую руку кружку с простоквашей, а он мне тихо так говорит: «Dziękuję». («Спасибо» по-польски.)

Дед услышал и обернулся: «Сzy mówisz po polsku?» (Ты говоришь по-польски?)

Сам-то мой дед был наполовину поляк, мать его, моя, стало быть, прабабка, была чистокровная полька, тут же Польша рядом, можно пешком за пару дней дойти.

Я тоже от него немного польский знала, примерно как и немецкий — несколько слов, а дед Мирон хорошо говорил.

«Moja mama jest polka» (Моя мама полька), — ответил раненый.

«Вот тебе и немец», — удивился дед и стал потихоньку собираться, домой-то к нам надо было дойти.

«Оciec jest Niemcem» (Отец немец), — сказал парень.

«leżeć tu spokojnie, niedługo przyjdę. Jeśli uciekniesz, droga jest dla ciebie (Лежи спокойно, пока я приду, а если убежишь, то туда тебе и дорога), — сказал дед, повернулся ко мне: — Пошли, я на мамку твою посмотрю, да и Галку схоронить надо, — он замешкался, — красивая б девка выросла».

Он как сестрицу вспомнил, так у меня сразу слезы из глаз, а он меня по спине хлопает да разговор скорее переводит: «Ну, будет, будет, давай-ка вон, зайцев возьмем, я третьего дня настрелял, пошли».

Во дворе стоял морозильный ящик, сложенный из снега со льдом, куда он складывал завернутых в тряпицу потрошенных уже зверьков.

Перед уходом мы немца раненого определили на чердак, на тот случай, если к деду вдруг партизаны заявятся, да велели сидеть тихо.

Потом он там и прижился, на чердаке-то.

Когда мы выходили, дед свистнул дворовой Куле, чтобы она с нами пошла, и сказал: «Не годится вам совсем без пса оставаться, отдам вам ее».

По дороге, пока мы заметали немцевы кровавые следы хвойными ветками, дед мне говорил:

«Что живой он, никому чтоб не говорила, ни мамке, ни сестрам, ни к чему это: коли они меньше знают, то и целее будут».

Думал он и о себе, и о нас, потому что если прознают, что мы фашиста спрятали, беда будет всем.

Сестры нам с дедом так обрадовались, что выбежали встречать все из дома, даже маленькая Машенька, они уж думали, что меня убили. Варька-дурочка автоматом размахивает. Куля от такой радости всех облаяла да в снегу изваляла.

Дед у Варьки автомат отобрал, всех обнял.