Удивительные истории о бабушках и дедушках [антология]

— А тут просто так? — подсказала я.

— Да, именно, — согласилась бабушка, — а тут просто веселье. Ни с чего, считай. Это так удивительно тогда для меня было.

Тем днем к вечеру он мне и говорит: «Пани Анна, научи меня по-русски».

Я киваю, мол, хорошо-хорошо и по-немецки ему говорю: «Geh schlafen». (Иди спать.)

Вернулся дед Мирон угрюмый, молчаливый, я пару раз спросила, что стряслось-то, да он сказал только, что теперь часто будет отлучаться и придется мне оставаться тут дом сторожить.

Так и повелось — коли дед Мирон уходил, то забегал к нам домой, и я к нему шла, а наши без меня управлялись. Мама к тому времени поправилась совсем, да и зима уже пошла на убыль. В марте болота совсем растают, и окажемся мы отрезанными от остального мира.

Я посмотрела на нее недоуменно.

— Это ж Полесье, — пояснила бабушка, — болота сплошные, по большим проездным дорогам к нам можно было добраться только зимой, когда все замерзало, или если лето жаркое — когда высыхало. А все остальное время — мы тут сами себе. Болото непроходимое, сплошные топи, только местные люди тропки знали, а чужакам сюда было не попасть.

А с Генрихом… Я притащила ему учебник свой школьный, мы с ним по-русски почти все время старались говорить, он в ответ меня немецкому учил.

Как-то раз я снова осталась у деда на хозяйстве, принесла Генриху книжку, села рядышком с ним, в буковки палочкой тычу, а он читает, старается. Краем глаза вижу — он то в книгу посмотрит, то на меня, то в книгу, то на меня, и так мне жарко и неловко от этого взгляда сделалось.

А он плечо свое ближе ко мне придвинул, свою ладонь тихонько так на мою руку, в которой я палочку держала, положил и замер. И я замерла, не зная, что делать. Лицо его близко-близко, и жар от него, как от печки. Он ко мне развернулся, глазищами черными смотрит: «Пани Анна, — шепчет, — пани Анна». А я ни живая ни мертвая, сердце в груди колотится как бешеное.