Удивительные истории о бабушках и дедушках [антология]

Немецкий-то мы в школе поселковой учили, так что худо-бедно пару слов я знала.

Он повернулся медленно, смотрит на меня — глазищи огромные, ну точь-в-точь как у меня, когда из-за коровы на него выглядывала, и кровь на плече, ранен он, значит, и слезы в глазах стоят.

Он просто так говорит: «Töte mich». (Убей меня.) Я бидон поставила, на шаг отошла, ружье вскинула, пытаюсь на него разозлиться, чтобы выстрелить, и… и не могу. Он ведь меня в хлеву тогда пожалел. А Галку и вовсе убил не он.

Я ружье опустила. «Nein, — говорю ему, — Nein». (Нет.)

Подняла бидон и пошла дальше. Прошла немного, остановилась, совсем жалко его стало: как он без еды тут один, вернулась, поставила перед ним бидон молока и снова пошла. Иду, а у самой сердце жмет — думаю, что, мол, все равно ведь тут умрет, если я его оставлю, замерзнет, раненый, ночь точно не переживет, а если и не замерзнет, так волки порвут. Повернула назад, ноги переставляю и сама себя ругаю, мол, дура-то ты, Анька, а! Он же фашистяка немытый, гад, враг! А все равно иду, жалко его.

Подошла к нему, а он, видно, молока попить хотел, да одной рукой взять не сумел, бидон-то тяжелый, развернул, молоко в снег ушло.

Я в одной руке ружье держу, второй бидон взяла, там, на дне, молока чуть осталось, я ему протягиваю и говорю: «Steh auf». (Вставай.)

Он пару глотков сделал, попробовал встать, да не может, пытается опереться, да соскальзывает — замерз, видно, сильно, и рука болит.

Я помогла ему подняться, перекинула здоровую его руку через свое плечо, двинулись мы, он и спрашивает: «Wohin gehen wir?» (Куда мы идем?)

«Zum Großvater» (К деду), — ответила я и сама испугалась. Остановились, постояли.

Я подумала немного, да снова пошли. К деду. А куда еще было идти-то?

Дед Мирон еще издалека встретил нас ружьем, да и собаки нас облаяли как чужих, но я Кулю и Тишку успокоила, свои, мол, свои.

Дед немца от меня оттолкнул, тот поленом на снег и повалился, слабый уже был.

«Это кто? Что это? — закричал он. — Что это за хлопец, Анька? Ну?»

Я и рассказала — все без утайки, и как немец меня в хлеву «не заметил», и как потом не выхватил автомат у своего товарища, не стал стрелять в нас, а просто сбежал, и как я его подстрелила. Про маму рассказала, про Галку, про Гая. И про то, что у нас за сараем закиданный ветками лежит покойник.

Дед посмотрел на меня, вздохнул и говорит: «Ох, ох, делов-то ты натворила, Анька, ой натворила. Понимаешь ты, что коли мы его партизанам отдадим, то и его убьют, и с нас шкуру спустят, дескать, почто прятали? А коли сейчас отпустим, так куда ж ему идти — замерзнет насмерть. — Он посмотрел на неподвижную фигуру на снегу. — Выхаживать придется, а коли выходим и отпустим, так он „своих“ сюда приведет».

«Не приведет, — я кивнула на раненого, — он… он хороший».

«Хм… хороший, — хмыкнул дед, — как же немец-то может быть хорошим?»

«Пожалел же меня, — сказала я, — правда же, дед, если б не он, то по-другому бы со мной обернулось».