Веселие Руси. XX век. Градус новейшей российской истории. От «пьяного бюджета» до «сухого закона»
- Автор: Аксенов Владислав Бэнович, Багдасарян Вардан Эрнестович
- Год: 2004
- Язык: русский
- Год: Литагент «Пробел-2000»
- ISBN: 5-98604-067-8
- Жанр: История
Электронная книга - «Веселие Руси. XX век. Градус новейшей российской истории. От «пьяного бюджета» до «сухого закона»». Краткое содержание книги:
Исследование адресовано как ученым приверженцам беспристрастной статистики, так и тем, кто привык познавать реальность в тумане художественных образов. Всем, кому интересен нетрадиционный подход к традиционным проблемам русской истории.
Участившиеся обыски ресторанов и кафе не позволяли обывателям расслабиться и предаться удовольствию от беседы со спутниками или спутницами, от кушания деликатесов, выпивки вина и пр. Поэтому представители высшего света, культурной богемы предпочитали устраивать застолья в меблированных комнатах или специально снимали для этого квартиры. Более предприимчивые в арендуемых квартирах устраивали нечто вроде частного дома свиданий. Сюда можно было прийти, вкусно и сытно поесть и попить, поиграть в карты и даже провести время с девушкой, выбрав ее предварительно из специального фотоальбома. Но милиция добиралась и до таких квартир. В мае подобный притон, скрывавшийся под вывеской «Институт красоты», был обнаружен в Петрограде в доме № 23 по Загородному проспекту[348].
Таким образом, ни на улице, ни в трактире, ни в ресторане, ни в частной квартире обывателям нельзя было предаться безобидным слабостям жизни – опустошить в приятной компании бутылочку-другую. «Культурно посидеть» стало практически негде. Зато по улицам продолжали разгуливать пьяные вдрызг солдаты, милиционеры и прочие хозяева революционной жизни.
Общество находилось в состоянии глубокой депрессии. Правительство проводило «разгрузку» Петрограда, эвакуируя культурные ценности. После падения Риги 21 августа многие обыватели размышляли: «Ведь теперь уже ясно, что моральное разложение наших войск непоправимо, и, значит, они не спасут родные земли от дальнейшего вторжения неприятеля… Ну, отдадим Петроград, Одессу, Киев, а потом что же? Образовать «Московскую» республику и тогда только просить Вильгельма, чтобы он пощадил нас, сирот и убогих!»[349]. Представители художественной интеллигенции, творческих профессий, пребывали в апатии. А. Бенуа в этот период записал: «Сейчас положительно не до искусства, когда речь идет просто о жизни. Лежа на одре тяжкой болезни, можно еще, пожалуй, заботиться о том, чтобы закрепить на случай печального исхода свои драгоценности за наследниками… Но трудно, пребывая в муках и страданиях, самому наслаждаться»[350]. Даже те, кто никогда не пытался «решать» проблемы с помощью бутылки, теперь обращались к ней.
В фольклоре возросшее пьянство объясняли серьезным санитарным кризисом, поразившим города. Количество отравлений и случаев дизентерии летом-осенью достигло размеров эпидемии. В этой связи и появился стишок под названием «Страхи» с примечанием «В Москве ждут эпидемий»:
Однако безответственно-веселое отношение к пьянству, в принципе свойственное русскому человеку, осенью 1917 года встречалось все реже. В Михайловском театре во время представления пьесы Островского «Грех да беда…» произошел скандал. В литерной ложе 1-го яруса сидела компания, у всех на виду пила лимонад, разбавленный спиртом, и делала громкие замечания в адрес игравших артистов. Один из компании, субъект в солдатской форме, дошел до того, что положил ноги на барьер. Возмущенная публика требовала вывести пьяных скандалистов из театра. В ответ из литерной ложи раздалось улюлюканье и горделивое пьяное мычание: «Посмотрим, кто смеет меня вывести, я член исполнительного комитета Совета рабочих и солдатских депутатов. У меня мандат!»[352]
«Пьяный вопрос» расколол население на два непримиримых лагеря – противников алкоголя, которые, глядя на то, во что превращалась революция, начинали все более рьяно отстаивать ужесточение «сухого закона» и любителей уличных пьянок, устраивавшихся ими после разгрома очередного винного склада. Последние не менее рьяно радели за сохранение status quo, и митинг в поддержку трезвости мог обернуться кровавым побоищем, если на нем случайно оказывался определенный процент противников подобного образа жизни. Городской фольклор и здесь отреагировал на раскол на «зеленых» и «трезвых»: «Встретились как-то два знакомых человека. Один другому говорит: «Я вам морду выше носа набью, прохвост вы этакий» – «Это, собственно, почему же?» – «А вы зачем на митинге кричали «Да здравствует трезвость?»» – «Это вовсе не я кричал, а мой товарищ!» – «Ну так я вам все-таки морду набью, а вы уже потрудитесь товарищу передать!»[353]
348
Петроградский листок. 1917. 2 мая. С. 5.
349
Окунев Н.П. Дневник москвича. М., 1997. I том. С. 72.
350
Цит по: Лапшин В.П. Художественная жизнь Москвы и Петрограда в 1917 году. М., 1983. С. 162.
351
Московский звонарь. 1917. № 1. С. 2.
352
Театр и искусство. 1917. 8 октября. № 41. С. 718.
353
Стрекоза. 1917. № 22. С. 6.