Сочинения в трех томах. Том 3

Попечители Сперри и Джексон лишь диву давались, но были рады присоединиться к общему восторженному мнению; один мистер Пизли все еще сохранял позу мученика, терпение и снисходительность которого подвергаются слишком большому испытанию. Что касается миссис Мартин, то она, казалось, смотрела на помощь мистера Твинга, как на работу, по его собственному определению, чисто мужскую, не соответствующую женским вкусам и склонностям; но было замечено, что если на первых порах она пресекала всякую критику его деятельности, то в последнее время у нее вошло в привычку самой заговаривать о нем со знакомыми, причем в довольно неестественном и явно покровительственном тоне. Однако, когда они оставались одни, она не скрывала, что находит его занятным, а его самонадеянность и вульгарность казались настолько непреднамеренными, что больше не оскорбляли ее. Они стали добрыми друзьями, хотя их разговоры не выходили за пределы школьных интересов. Она не спрашивала, почему выбор мистера Барстоу пал на него, хотя он и не прошел требуемой специальной подготовки. Она ни разу не выразила желания узнать, каково было в действительности его прошлое, а он и не навязывался с откровенностями; если бы род его прежних занятий оказался совсем иным, выше или пусть даже ниже нынешнего, то в общине, где главный прокурор был раньше солдатом, а мельник — доктором, это никого бы не удивило. Он ею восхищался, это не было для нее тайной, а что это было ей приятно, но не влекло за собой никаких мыслей о последствиях или обязательствах, пожалуй, не составляло тайну для других. Возможно, это не было тайной и для него.

Как бы то ни было, непринужденность их отношений однажды была нарушена незначительным на первый взгляд случаем. Пианино, обещанное мистером Барстоу, наконец прибыло в школу, к полному восторгу детей и удовольствию миссис Мартин, которая стала обучать младших девочек началам музыки. Изредка она и сама играла на нем, старательно, изысканно и сухо. Оставаясь одна после занятий, она иногда пела слабым, бесцветным, жеманным голоском небольшого диапазона. И вот как-то раз Твингу, который оказался случайно свидетелем этого унылого целомудренного чириканья, не только было разрешено дослушать до конца любовный романс, где в сослагательном наклонении воспевалась заключенная в строгие рамки страсть, но и предложено было присесть к инструменту — показать свое умение. Играл он бегло, хотя и без всякой школы. Подобно ей, он вдруг начал петь. Подобно ей, он пел о любви. Но на этом сходство и кончалось. Он пел негритянскую песенку, безграмотную и нелепо-неистовую, обращенную якобы к какой-то «Розе Алабамы». В ней звучала ребяческая влюбленность, настолько преувеличенная, что песенка могла показаться пародией на романс учительницы, если бы не одно чрезвычайно важное обстоятельство: неудержимое чувство, страстное томление, необыкновенная нежность, с которыми пел Твинг, были настолько искренними, что не оставалось сомнения — он думал о ней. Правда, губы, которые он воспевал, назывались «бутончиками», а глаза — «светлячками», но по его голосу и мимике смущенная миссис Мартин чувствовала, что речь шла о ее глазах и губах, и даже припев: «Всех лучше она, хоть в нарядах скромна», — был явным намеком на ее сшитое по моде траурное платье. Она то вспыхивала, то бледнела, ее маленький, крепко сжатый ротик кривила судорожная улыбка, и, чтобы не выдать своего волнения, бедняжке пришлось отвернуться к окну, пока песенка не была допета. Она не просила его спеть еще раз и больше не подвергала себя опасности внимать этой откровенной серенаде, но через несколько дней, когда в перерыве между уроками музыки она бездумно перебирала клавиши, одна из ее маленьких учениц вдруг воскликнула: «Ой, миссис Мартин, да вы же подбираете ту хорошенькую песенку, что поет мистер Твинг!»