Хорошие знакомые

— Взятку дали?

— Нет, взятку это потом. Это когда я на дежурстве уснул. А тут просто просветление нашло. Я-то дурак дураком, наниматься каждый день — новую кумачовую рубашку надевал, а приходя домой, в сундучок ее укладывал. А ведь брали-то тех, кто в мазуте! Утром Маше кричу: «Давай холщовую рубаху!» Она принесла. Раз-раз, изгваздал и — за порог. В тот же день наняли.

— Орел!

— Смеетесь. Орел — это сосед мой, Степан. Он теперь знаете где? Всеми пошивочными ателье в Ленинграде заведует. Рукой не достанешь.

Он налил себе полрюмочки коньяку, подошел с бутылкой к Ключевому.

— Повторим?

— Пейте. Я подожду.

— За ваше здоровье, — сказал Клюев.

Зазвонил телефон. Клюев вышел и надолго запропастился. Ключевой посмотрел на часы. Полночь. Наверно, Лиза звонит, напоминает про лекарства. Лиза никогда ничего не забывает. Удивительный человек. Старик тоже удивительный. Не такой уж благостный, как показался. Лесничий в пустыне, цветами приторговывает… И Клыч нехорош, и жена эгоистка. Впрочем, со всеми бывает. Какая минута подойдет, с какой горы смотреть… Самое главное — с какой горы смотреть. Вот тогда, в пятьдесят шестом, вызвали в Москву, сняли с объединения, перебросили в трест. Чин по чину сняли, с проработкой в узком кругу. И опять всю обойму выпустили: ведомственный патриотизм, собака на сене, культовые замашки. А результат — был первым человеком в городе, стал вторым, а может, и десятым.

Вернулся в Небит-Даг, вошел в свой кабинет — новый начальник встречает. Квадратный армянин в кожаном пальто. Этакая солдатская царственность. Отелло на Кипре. Рукой приглашает — присаживайтесь. Уже присаживался. Десять лет на этом кресле просидел. Огляделся — каждую трещину в потолке знаю, а все другое. Роспись на стенах, ковровые дорожки на полу, текинский ковер позади письменного стола от угла до угла — казенная роскошь. Все чужое. Армянин подпустил шпильку: «Поедемте в Кум-Даг, теперь надо быть ближе к производству». Понимай, что раньше был далеко. Поехали. Попали на торжество. Передача переходящего знамени кум-дагскому промыслу. Около клуба народ, все знакомые. Начальник промысла местный, ручкой машет, приветствует. Раньше знал про него одно: талантливый работник, в лепешку расшибется, а сделает. В лицо знал, а лица не видел. Теперь смотрю — плоская, как тарелка, ряшка, лоснится от самодовольства, а на голове крошечная кепчонка. Лица много, головы — чуть. Думать нечем — исполнитель. Завмаг, стокилограммовый мужчина. Почему такой толстый? Да конечно же ворует! Сартыкова — оператор пятидесяти четырех лет, фиолетовый халат, шафранное лицо. Раньше считал: кадр, активистка. Теперь вижу — глаза бегают, дрожит, как борзая на стойке. Раньше подумал бы — от робости. А ничего не от робости. От страха. От страха, что не выберут в президиум, что не предложат выступить… Подъехал на «Волге» секретарь райкома. Рупора грянули падекатр, и все пошли в зал. Как тасовала выступления председательница завкома! Прямо-таки пасьянс раскладывала — бурильщик и секретарь райкома, комсомолка-разнорабочая и редактор газеты. Сартыкову, конечно, выпустили. Говорит-говорит, взвоет и — пауза. Аплодисментов ждет… Да с какой горы смотреть. Спустили на ступеньку ниже, и все как в кривом зеркале.