Хорошие знакомые

Ветер утих. Вертолет шел ровно. Она посмотрела вниз. Там уже не было такыров, начались барханы. Бесконечные плавные волны с мягкими гребешками.

Из разговоров попутчиков она поняла, что молодой — буровой мастер и едет домой, а старик — небит-дагский бухгалтер-ревизор. Хорошо, что они ни о чем не расспрашивают. А все-таки интересно — почему? Древнее азиатское презрение к женщине или деликатность? Впрочем, молодой-то русский. И все доискивается какой-то своей правды. Вот и сейчас говорит что-то смутное:

— Барханный кот брезгует своими соседями — гиенами. Поди разберись, где равенство, где уравниловка?

Старику эти завихрения ни к чему, он про свое:

— На охоту ездите? Джейранчики забегают?

Вертолет опустился на землю так же легко и неожиданно, как взлетел.

Все оказалось так, как она и думала… Ни травинки, ни листика. На площадке среди барханов десятка два бараков, рассыпанных вкривь и вкось. Кучи железного лома — ржавые части тягачей и тракторов, полузасыпанные песком. Очередь у ларька — привезли апельсины. Два прелестных щенка, палевых, с черным налетом, катаются по песку, кувыркаются, кусают друг друга за длинные тряпичные уши. Подбежал малыш в длинном пальто, в изумрудной бархатной тюбетейке, повалился на песок, вмешался в игру. Нет, здесь лучше, чем она думала. Есть дети, и даже собаки веселятся — жить можно. Она спросила, где найти инженера Колычева, и быстро пошла к ближнему бараку.

Дверь была не заперта. В комнатах — никого. Странное жилье — ни кухни, ни передней, в столовой висит жестяной умывальник, под ним ведро, электрическая плитка на подоконнике. В спальне — две кровати, покрытые красными стегаными одеялами с розочками, между ними — тумбочка с радиоприемником, на полочке — несколько книг. Она подошла поближе, посмотрела — три номера журнала «Бурение», «Страшный Тегеран» — перевод с турецкого, «Учись правильно говорить». На приемнике нераспечатанное письмо, адресованное Д. И. Пальванову. Значит, он живет с товарищем? Странно, она ни на минуту не подумала, даже когда увидела вторую кровать, не подумала, что, может быть, он давно женился. Вот потому она и любит его. Любит вопреки всем своим привычкам, интересам, вкусам. Там, за этим азиатским молчанием, — глыба, прочность. И только это чего-то и стоит на свете. Хватит с нее. Она уже любила блестящего, остроумного, разговорчивого, обаятельного… И он предавал ее любовь, и друзей предавал, и убегал от нее, когда ей было плохо. И все списывал на двадцатый век. Век сказочных скоростей, преодоленных расстояний, глобальных потрясений, моральной деградации и всего такого прочего.

— Все течет, все изменя… — говорил он и уходил на свидание с какой-нибудь официанткой.

Ничего, он был не блестящий, не обаятельный. Пошляк. Теперь стыдно вспомнить. Неужели, если кончается любовь, всегда стыдно вспомнить?..

Анна-Клыч вбежал без шапки, в распахнутом ватнике.