Хорошие знакомые

ТИРАЖ ПОГАШЕНИЯ

— Треской в доме воняет, — сказал Ключевой.

— Ты на диете, — объяснила Елизавета Сергеевна. — А чего бы ты хотел?

— Сто грамм.

— Новое дело…

Кровать стояла против двери, и Ключевому было видно, как мечется Елизавета Сергеевна из столовой в кухню, из кухни в столовую, постукивая невысокими каблучками. А чего метаться-то? Жизнь, по сути, остановилась, торопиться некуда.

В больницу Елизавета Сергеевна уходила теперь только на ночные дежурства, а днем поминутно забегала к мужу, глядела испуганными глазами, говорила тихим голосом. Ключевой повернулся лицом к стене. Елизавета Сергеевна стала реже заглядывать в комнату, только дверь оставляла открытой. Это тоже раздражало. Не сразу, но, видно, она и это поняла, занялась неспешным делом — стала пересаживать комнатные цветы.

— Зина заболела, — сказала она, — я пригласила Клюева, посидит с тобой до утра.

— Какого еще Клюева?

— Не помнишь? А кто нам у крыльца лох посадил, когда мы сюда переехали?

— Не помню.

— Да вас для газеты вместе сняли. У тебя карточка есть.

— Покажи.

Елизавета Сергеевна принесла альбом в красном плюшевом переплете, отыскала карточку. Сняты, как на медали, два профиля один за другим. Ключевой — не отрывая руки вычерченный: лысый, начисто выбритый, нос тяжелый, подбородок выдвинутый, голая шея. Римлянин времен упадка, только тоги не хватает. У Клюева лицо вдвое меньше, все в подробностях: вскинутая бровь со стариковским хохолком на изломе, тонкие губы, узкий, туго затянутый узел галстука.

Ключевой уронил альбом на одеяло. Теперь он вспомнил: раза два появлялся в доме старичок в тесном черном костюме, в брезентовых сапогах, возился с Елизаветой Сергеевной около цветочных горшков, недовольно качал головой, подрезал веточки.

Зачем, интересно, понадобилось ашхабадскому газетчику соединять на снимке управляющего нефтяным трестом с замначем конторы озеленения? Все они, репортеры, любители контрастов — черное золото и флора пустыни.

— Он старичок тихий, непьющий, обязательный, — уговаривала Елизавета Сергеевна, — он тебя и чаем напоит, и в дом никого не пустит. Помнишь, что сказал профессор Горкин? Чем ближе друзья — тем дальше от дома. У тебя предынфарктное состояние.

Ключевой рывком повернулся к стене. Предынфарктное! Сговорились ватой обкладывать, а кардиограмму не показывают. После драки легко кулаками махать — болезнь развивается нормально. Стенокардический приступ в Ашхабаде. Сердечный спазм по возвращении домой. Партсобрание шло, что называется, в концертном исполнении. Тезисы разобрали по голосам. Кто-то сказал: не прислушивается к жизни, а прислушивается к начальству. Кто-то: решения принимает единолично. Еще один: не демократичен. А молодой инженер Вяткин подвел черту: с ярмарки едет, на пенсию пора.

И потянулись дни. Проработка была — оргвыводов нет. Ходили бы люди, внесли бы ясность — что говорят в Ашхабаде, что решили в Москве. А людям ходить не велено.

Время тащилось медленно, как в детстве. Только воспоминания одолевали. И все вспоминались мелочи. Пустяковые обиды, давние и недавние, заново переживались, и сердце начинало биться часто.

Ровно в восемь появился Клюев. Елизавета Сергеевна привела его в спальню, чтобы показать кустики алоэ, которые разрослись и вдруг стали сохнуть.

Старичок говорил негромко, успокоительно. Обнадежил, что растения не погибнут, надо только подбавить навозцу, но, избави бог, не ишачьего. Елизавета Сергеевна записывала на бумажку советы Клюева, передвигала горшки на окне, а он толковал о том, чего можно ждать от глоксинии через год и через два, а бегония-рекс покажет себя через три года.

Ключевой позавидовал. Живет себе человек тихо, и время для него течет по-другому: сколько надо кустику, чтобы зацвести, сколько деревцу, чтобы плодоносить. Сроки от него не зависят, назначены самой природой. А ты весь век до сердцебиения гони план. План, план, план. Воля твоя все решает. И все верят, да и самого убедили, что только от тебя все зависит: хочешь — отдалил сроки, хочешь — приблизил. Ослабела воля, как леска на удочке, тут и бьют тебя. Бьют и дубьем и рублем, а врачи говорят — бьет и коронарная система… Впрочем, и у садовода свой план: сколько корней высадить вдоль улиц, сколько на гектаре парка.