Канун трагедии: Сталин и международный кризис. Сентябрь 1939 — июнь 1941 года

15 сентября премьер Даладье отправил телеграмму французскому послу в Лондоне и со своей стороны также подчеркнул, что Советский Союз находится между двумя группами держав и мы не должны отдать его в объятия Германии[370]. Общая линия французского правительства начала вырисовываться, и она совпадала с позицией британского кабинета. Уже на следующий день французский посол в Лондоне М. Корбен телеграфировал Даладье: «Лорд Галифакс разделяет Вашу точку зрения в том, что касается отношений с СССР». Галифакс отметил в беседе с Корбеном, что «англо-польский договор не предусматривает никаких обязательных действий в случае, если советская армия вторгнется в некоторые польские территории»[371].

Как результат этого обмена мнениями Даладье в телеграммах французским послам в Лондон и Москву указывает, что вторжение в Польшу не должно вести к автоматическим немедленным ответам, такой автоматизм будет только на руку Германии, которая стремится «вбить клин» между СССР и западными державами[372]. И когда 17 сентября советское движение в Польшу стало свершившимся фактом, Пайяр, следуя инструкциям Даладье, подтверждал, что «разрыв с СССР был бы вредным»[373].

4 октября французский посол в Риме М. Франсуа-Понсе информировал Даладье о своей конфиденциальной беседе с итальянским дипломатом, который рассказал о беседе Чиано с Гитлером в Берлине 2 октября[374]. Дипломат изложил общую политическую линию итальянского правительства, откровенно сказав, что Италия опасается победы и усиления и Германии, и Англии. Что касается России, то, по мнению Чиано, она имеет очевидную цель использовать войну для распространения мировой революции. Советские руководители могут даже вернуться к политике царизма. Италия опасается, что в условиях «советизации Германии» существует большая опасность и для Италии, и для Франции. Итальянский дипломат, впрочем, не верит в искренность германо-русского сотрудничества и допускает возможность их соперничества на Балканах, особенно в связи с желанием России сохранить свое влияние в Болгарии и укрепиться в Константинополе и в Турции[375]. Из всей пространной беседы Франсуа Понсе вынес впечатление, что Италия также склонна к сдержанности в том, что касается России, и к тому, чтобы использовать советско-германские противоречия.

Параллельно с дипломатическим зондажом в Париже проводился общий анализ ситуации, который отразился в двух аналитических записках, подготовленных в министерстве иностранных дел в сентябре и в октябре. Большой интерес вызывает также подробная записка Пайяра из Москвы от 24 сентября, в которой говорится об общих целях Советского Союза и о сложившейся ситуации[376]. С момента заключения германо-советского пакта политика Кремля эволюционировала столь быстро, писал Пайяр, что было весьма трудно следовать за событиями. Здесь и меры по обеспечению нейтралитета, и превентивные шаги для наступления в националистическом и революционном духе. Первое впечатление от пакта было такое, что решение Кремля было продиктовано страхом. Наблюдатели полагали, что Сталин был весьма озабочен хрупкостью внутренней ситуации в России, чтобы пойти на риск войны. Немецкое вторжение в Польшу подтвердило силу германских армий.