Мужество любви [Автобиографический роман]

— Выпьем за наше будущее! — предложил я.

— И за настоящее! — добавил он.

Беседу мы продолжали в номере гостиницы. Разговор велся главным образом о земляках-писателях. Меня радовал логический, здравый ум Филиппа.

Расстались около полуночи. Утомленный за день, Наседкин принял душ и завалился спать. Я решил прогуляться. От выпитого вина немного шумело в голове.

— Смотри не заблудись… в прямом и переносном смысле! — засмеялся Филипп.

Я поднялся вверх по Тверской. Около бронзового Пушкина, осыпанного снегом, увидел вдруг Яблонского. Он сидел на сугробистой скамье, расчищенной с одного края.

— Чего вы тут мерзнете, Дмитрий Петрович? — спросил я.

— Вечер добрый! — приветливо откликнулся он. — Захотелось посидеть и подумать… Разве у вас не бывает такого желания: побеседовать самому с собой?

— Бывает… Но вот убежать хоть на один часок от самого себя — никак не удается.

— Нам всем не хватает суток! — Яблонский расшвыривал перчаткой пушистый снег со скамейки. — Всякий раз, когда приезжаю в Москву, прихожу к Пушкину… Был сегодня у Василия, вечером. Не знаю, что сталось с ним! Раздражен донельзя. Говорит: «Стены давят!» Прошу садиться. В медвежьей шкуре не замерзнете.

— Я тоже, Дмитрий Петрович, думал и думаю о брате, — сказал я, присаживаясь на скамью. — Есть люди, которые за мелочами не способны или не хотят видеть главного. Кто сказал, что наш путь без ухабов и каменистых троп? Василий не обыватель. И под чужое, вернее — под чуждое влияние не попадет.

— Василий Владимирович мыслит самостоятельно, — согласился Яблонский. — В нем колоссальная, нерастраченная нежность сильного человека. Он не молчит перед неправдой, не складывает рук перед бедой. Таким, по крайней мере, я его знаю. А вы?

— Да, да, вы правы.

— Но вчера и сегодня я почувствовал, что начинаю остерегаться этого открытого, кипящего недовольства. Или, возможно, у меня нет сил нести в себе весь груз его размышлений. — Он быстро встал. — Черт возьми, примерз! — И принялся очищать пальто от снега. — Пройдемтесь немного? Погода прекрасная!

Мы спускались к Никитским воротам по забывшемуся в белом сне Тверскому бульвару.

— Я завтра уезжаю, — сказал Яблонский. — Пропадает билет в Художественный на «Дни Турбиных». Может, пойдете?

— Я было пытался попасть во МХАТ, именно на «Дни Турбиных». Куда там! Аншлаг вперед на два месяца!.. Спасибо, Дмитрий Петрович. Одолжили, можно сказать, навек. А то у нас, в писательской организации, идут суды-пересуды об этой пьесе, а я не видел!

Подошли к памятнику Тимирязеву. Яблонский поднял глаза на высившуюся в снежной белизне гранитную фигуру великого ученого.

— На одной из лекций, где-то прочитал я, Тимирязев сказал студентам, что он исповедует три добродетели: веру, надежду и любовь, — задумчиво проговорил Яблонский. — Я тоже люблю жизнь, верю в торжество ленинских идеалов, борюсь за них и надеюсь дожить… хотя бы до начала строительства у нас коммунизма.