Последний подарок Потемкина [litres]

– А мы тут как раз с Цейтлиным про вашего прадеда – барона Шафирова говорили, Екатерина Фёдоровна. К слову пришлось, – быстро ответил Светлейший, стараясь побыстрее увести разговор от опасной темы. И это ему удалось вполне.

Очень медленно, с великолепным спокойствием, которое дает человеку кровь, отфильтрованная тремя поколениями княжеского достоинства, Долгорукова повернула к Светлейшему свой надменный профиль и глубоким голосом, от которого у большинства всё ещё дееспособных мужчин начинало обычно нешуточно тянуть в промежности, произнесла:

– Если вы, светлейший князь, обсуждали еврейское происхождение Петра Павловича, то хочу вам заметить, что я его нисколько не стыжусь. И намеренно не скрываю.

– Именно это мы и обсуждали, – с готовностью подтвердил Потёмкин.

Раздался глубокий вздох. Светлейший тихонько толкнул локтем Цейтлина.

– Слышишь, как Кобенцль засопел? Переживает католик наш ревностный. Ну ничего, поменьше будет к Долгоруковым в гости шляться. А то, я слышал, он там чуть ли не каждый день ошивается. В домашнем театре участвует. Театрал австрийский!

Граф Людовик Кобенцль, как мы уже не раз упоминали, действительно питал чрезвычайное пристрастие к театральной жизни вообще, но домашний театр был его истинной страстью. Больше всего он любил французскую комедию и постоянно играл в ней сам, причем самые разнообразные роли. И, говорят, недурно.

– Прадед мой, Пётр Павлович Шафиров, Государству Российскому и императору Петру Алексеевичу верой и правдой служил. И жизнью не раз рисковал. В заложники к туркам сам добровольно пошел. Под Азовом, – со сдержанной гордостью молвила княгиня Долгорукова.

– И на плахе не забздел, – невинно добавил Потёмкин и налил себе из штофа тминной. Он так и не решил еще, как же все-таки объяснить присутствующим появление своих странных гостей. И судорожно соображал прямо на ходу.

«Дождусь, что доложит мне доктор Тиман, – прикидывал князь, – а там, глядишь, и нойду подвезут, колдунью ижорскую». На нойду он возлагал особые надежды. Она Светлейшего ни разу не подводила. Хоть и упряма была как черт. С которым, несомненно, водила близкое знакомство…

Княгиня вспыхнула всей кожей, и лица, и даже груди. И одарила Светлейшего недобрым взглядом. Он тут же подошел, виновато глядя в пол. Поцеловал руку. Пробормотал повинным голосом:

– Ну, извини, княгинюшка, чушь сморозил… Героической личностью был барон Шафиров. Рассказывают, что взошел он на плаху, пыхтя, так как толстый был чрезвычайно. Палача отодвинул, лег щекой на колоду, глаза закрыл и, пока топор не просвистел мимо, лежал, не дергаясь. Ждал себе преспокойно смерти.

– А почему же экзекуция не была совершена? – осторожно осведомился граф Кобенцль, бросая робкие взгляды на ещё более прекрасную в гневе княгиню Долгорукову.

– Царь Пётр Алексеевич в последний момент заменил смерть на ссылку, но сказать не сказал. Решил подшутить над Шафировым.