Михаил Катков. Молодые годы

«Огарёвское дело», сложное и запутанное, растянувшееся на несколько десятилетий взаимными исками и судебными процессами, бросило тень на отношения многих известных литераторов между собой. Вовлеченная в дело Авдотья Панаева, гражданская жена Николая Алексеевича Некрасова, решившая помочь тогда Марии Львовне, сумела прибрать, как говорили недоброжелатели, весь капитал подруги к своим рукам, выплачивая ей проценты, правда, совсем не так регулярно, как это делал благородный Огарёв. Замешан в деле был и Некрасов. В 1853 году крайне обедневшая Огарёва умерла в Париже, так и не получив причитавшегося ей состояния. Именно из-за этой истории, когда обнаружилась ее подоплека, Огарёв, Герцен, а вслед за ними и Тургенев порвали все отношения с Некрасовым. Кто действительно был виновником этих распрей, исследователи спорят до сих пор. Но, казалось бы, вполне естественное желание супруги обеспечить себе будущее в случае внезапной кончины мужа обернулось далеко идущими последствиями.

Курьезный случай произошел с В. П. Боткиным, отправившимся в круиз по Балтике в свадебное путешествие с молодой женой, французской модисткой. По прибытии в Штеттин он внезапно расстался с супругой со словами: «Madame, voice vos malles et voici les miennes, — séparons nous…» [Мадам, вот ваши чемоданы, а вот мои, — расстанемся (фр.)][297]. Тесного общения с избранницей жизни хватило Боткину на несколько дней плавания.

И печаль, и радость. И жажда перемен, и иллюзии, часто призрачные, становились на время путешествия спутниками направлявшихся в бушующее море волн и страстей, едва корабль брал курс на запад. Образ блистательной Европы будоражил и манил.

Николай Васильевич Гоголь считал, что «писатель современный, писатель комический, писатель нравов должен подальше быть от своей родины. Пророку нет славы в отчизне», — делился он своим печальным выводом с М. П. Погодиным в мае 1836 года[298]. Через месяц, описывая превратности, поджидающие пассажиров, решившихся на морской вояж, в письме Василию Андреевичу Жуковскому из Гамбурга Гоголь с сокрушением признавался, что «наше плавание было самое несчастное: вместо четырех дней пароход шел целые полторы недели по причине дурного и бурного времени и беспрестанно портившейся пароходной машины. Один из пассажиров, граф Мусин-Пушкин, умер»[299].