Михаил Катков. Молодые годы

Катков по-своему также переживал случившееся столкновение. Как позднее вспоминал И. И. Панаев, несколько дней он был «торжественно мрачен, щурил глаза более обыкновенного, чаще складывал руки по-наполеоновски, заводил речь о смерти и т. д. Белинский сначала встревожился этим происшествием… Наконец, по долгом размышлении и после многих переговоров, решено было отложить дуэль до Берлина, чтобы не подвергнуться строгости отечественных законов и не воспрепятствовать решенной обоими ими поездке за границу…»[287].

Иностранная сторона таила в себе разные возможности. Заграница манила, влекла и пугала наивных романтиков, и умудренных опытом прагматиков, и реалистов. Бакунин, едва раздобыв необходимые средства, 4 июля 1840 года собирался без промедления покинуть Россию.

Свидетелем отъезда будущего вождя анархистов стал Герцен. «Из всех друзей Бакунина один лишь я отправился проводить его до Кронштадта. Едва только пароход вышел из устья Невы, как на нас обрушилась одна из обычных балтийских бурь, сопровождаемых потоками холодного дождя. Капитан был вынужден повернуть обратно. Это возвращение произвело на нас обоих крайне удручающее впечатление. Бакунин с грустью смотрел на то, как петербургский берег, который он воображал себе уже покинутым на долгие годы, снова приближался со своими набережными, усеянными зловещими фигурами солдат, таможенных чиновников, полицейских офицеров и шпиков, дрожавших под своими потертыми зонтиками.

Являлось ли это предзнаменованием, голосом провидения?..»[288] — задавался вопросом Искандер.

Но ни Герцену, ни Бакунину тогда было не ведомо, что на родину, не отпускавшую Мишеля, он вернется только спустя 11 лет, в кандалах и под конвоем, и многих близких людей уже не застанет живыми. Родного отца он так больше и не увидит.

Именно за границей, в революционной атмосфере 1848 года, как считают многие исследователи, произошло раскрытие этого человека, о котором Александр Блок сказал, что о нем «можно писать сказку». И еще то, что «Бакунин — одно из замечательнейших распутий русской жизни.»[289].

Катков вынужден был задержаться, проведя еще несколько месяцев в напряженном ожидании получения причитавшегося ему гонорара от книгопродавца Полякова за перевод «Ромео и Юлии». Так и не дождавшись этих денег, он отправился в дорогу, имея в кармане сотню рублей ассигнациями.