Кавказ без русских: удар с юга

При анализе публицистической и научной периодики по проблемам Кавказа можно часто встретить ссылки на функционирование различных региональных групп. Подобные материалы полны указаний на кланы Кадырова, Яндарбиева, Хасбулатова, Хачилаевых, Амирова, Магомедова, Батдыева, Совмена и множество других. Как пишет Майкл Урбан, профессор кафедры политологии Калифорнийского университета, «государственную машину приводят в действие разнообразные патронажные группы, использующие её в собственных интересах»[332].

Отличие Северного Кавказа от других частей России заключается в основном в том, что здесь клановые и клиентистские отношения функционируют большей частью вокруг этнического основания и хорошо коррелируются с теми элементами культур этнических групп, которые, несмотря на модернизацию периода социализма, не изжили свои традиционные компоненты и вряд ли, без жёсткого воздействия и даже насилия — что не рассматривается здесь как сколь-либо возможный способ изменения ситуации, — могут их изжить. В реальности традиции групповой солидарности, закреплённые в этнокультуре и наложенные на постсоветские реалии, придают клановости и клиентизму на Кавказе особую специфику и этническую почвенность. Неизжитая традиционная родовая организация, пересаженная в постсоветскую реальность, даёт здесь практически готовую модель клана, что усугубляется отсутствием русских среди руководителей органов государственного управления, руководителей партийных и других общественных организаций, руководителей предприятий индустриальных отраслей экономики и в ряде других сфер занятости республик Северного Кавказа. Хотя, как показывает практика, нынешние кавказские кланы не всегда совпадают с границами рода и других сохранившихся общностей, например тейпов и тукхумов у вайнахов[333]. В этих условиях не имеющие полноценного влияния кланы и патронажно-клиентистские группы оказались вне институционализированного контроля из федерального центра. Но они так же плохо поддаются и прямому силовому контролю со стороны правоохранительных органов, которые нередко сами находятся под надзором тех или иных кланов и вынуждены применять силу закона избирательно. Патронажные группы и кланы недоступны и для общественного контроля. Так называемое «гражданское общество» развито на Кавказе ещё слабее, чем в большинстве российских регионов, а многие из «общественных» организаций de facto состоят на службе у господствующих кланов. Вину за формирование такой социальной действительности, в основе которой лежит «кумовство» и всеобщее покрывательство, нельзя целиком списывать на местные элиты. Федеральный центр в любом случае имеет в регионе решающее, приоритетное влияние, особенно в плане формирования структуры власти политического устройства, но из-за отсутствия системного видения ситуации и наличия каких-либо цельных долгосрочных стратегий ситуация со стороны Москвы в этом отношении, по сути, пущена на самотёк, а любые реакции носят сиюминутный, ситуативный характер. Занимающих властные позиции региональных и федеральных игроков сплачивают не идеология, не общественные интересы, ценности и цели, а отношения патронажа и клиентизма. Таким образом, сохранение архаичных этнических структур никак не опосредованных правом, указывает на то, что попытка модернизировать Северный Кавказ привела за последние 20 лет к противоположному результату, куда более контрпродуктивному, чем подобные попытки советской власти. На практике федеральный центр в отношениях с республиками СКФО сталкивается с процессами демодернизации и архаизации социальных отношений[334]. Именно очевидность и неизбежность этих процессов, имеющих тенденцию к нарастанию, требует пересмотра базовых подходов к Северному Кавказу с учётом традиционной специфики, что требует стратегического переосмысления происходящего, в том числе и в сфере пересмотра основ нынешнего федерального устройства.