Манекен за столом. Роман-антиутопия [CИ]

— Они неживые, — успокоил я ее.

Проснувшийся Миф благосклонно воспринял заботу о своей внешности.

Он охотно наклонял голову, когда его стригли, прикрывал глаза, когда его пудрили.

— Терпеть не могу все самодельное. Латки всякие. Лоскутки. Как тут восхитительно легко! Какой стерильный воздух! Какая роскошная первозданная природа! — И Нектар снова рассмеялась, от удовольствия, что у нее все так хорошо получается. — Красота!

Я вдруг увидел, что волосы не разрезались, а распадались, вместе с движениями рук.

— Не пристало знати заниматься такой работой, — процедил сквозь зубы Юбилей.

— Брось, — сказала Нектар. — Еще штрих…

— Красота — это совершенство, — сменил тон Юбилей. Он неожиданно подмигнул мне. Я нехотя улыбнулся. — Можно быть грубым, как аскет Тугодум, но выглядеть нужно на все сто.

— Чего — сто? — сказал я.

— На все сто.

Во взгляде искусствоведа проскользнуло что-то.

Вечером стали съезжаться гости. Первым подкатил упомянутый аскет, живущий дальше всех от города, но славящийся своим аппетитом.

С тех пор как он простодушно справился о происхождении Офиса, писарь избегал родовитого феодала, как чумного.

Политик был очень толст. Выбрасывая ноги в стороны, он подошел ко мне.

— Ты кто?

Я назвался. Аскет пошевелил топорщащимися остатками усов.

— Я провожу вас, — предложил я.

— Веди, — распорядился аскет и хватко взялся за мою руку. Я едва не выдернул ее.

Столичный хлев был полон чудесных ароматов. Аскет задумался, выбирая место, и я потихоньку отмежевался от него.

Боб, начальник столичной стражи, дремал на подоконнике.

Посреди хлева стояла большая льдина. Церемония её сервировки заканчивалась.

Шахматисты стали обходить стены, зажигая факелы. Один композитор некультурно нашептывал что-то на ухо балерине, а та хихикала, прикрывая рот рукой — для них нет ничего святого.

Факелы разгорались. Красное золото полыхнуло по дальним углам, вычерчивая слепые лица статуй в вертикальных нишах.

Об подножия скульптур можно было отлично спотыкаться.

Трижды прокашлялись дикторы, двери медленно раскрылись, и в сопровождении столичных дармоедов брендовая чета вступила в хлев. Толпа гостей почтительно расступилась. По мере продвижения бездарных особ их спины сгибались и разгибались.

На разукрашенном лице прачки застыла надменная улыбка. Бренд придерживал ее изогнутую в кисти руку за кончики пальцев.

Они заняли место во главе стола. Кредо, взобравшись на причудливый пень, как на трон, держа в руках высоченный инкрустированный кубок и слегка жестикулируя им, произнес речь во славу наследника свалки. Гости слушали. Это была городская знать: плотники, кузнецы, дворники, маляры, землекопы.