Жизнь двенадцати царей. Быт и нравы высочайшего двора
- Автор: Снегирёв Иван Михайлович, Свиридов Тимофей Романович
- Язык: русский
- ISBN: 978-5-00180-145-0
- Жанр: Биографии и мемуары
Электронная книга - «Жизнь двенадцати царей. Быт и нравы высочайшего двора». Краткое содержание книги:
В первой части вы найдете воспоминания Ивана Брыкина, прожившего 115 лет (1706 – 1821), восемьдесят из которых он был смотрителем царской усадьбы под Москвой, где видел всех российских императоров, правивших в XVIII – начале XIX веков. Во второй части сможете прочитать рассказ А.Г. Орлова о Екатерине II и похищении княжны Таракановой. В третьей части – воспоминания, собранные из писем П.Я. Чаадаева, об эпохе Александра I, о войне 1812 года и тайных обществах в России. В четвертой части вашему вниманию предлагается документальная повесть историка Т.Р. Свиридова о Николае I.
Книга снабжена большим количеством иллюстраций, что делает повествование особенно интересным.
В формате PDF A4 сохранен издательский макет книги.
– Но не кажется ли вам, что одними жандармскими методами с революцией не справиться? – выпалил Александр, сам испугавшись своей смелости.
– Что есть революция? Это потрясение основ государства, и как следствие – хаос, разрушение, гибель тысяч людей. С этим надо бороться беспощадно, используя любые методы, – живо возразил Николай Павлович. – Другое дело, что и государство должно развиваться, чтобы быть защитой и опорой для поданных, – но разве мы не трудимся неустанно во имя этого? Граф Киселев предпринял необходимые меры для улучшения жизни крестьян; Канкрин, мой финансовый гений, изыскал способы к пополнению наших финансов – один основанный им Сберегательный банк чего стоит! Да что там говорить, даже покойный Бенкендорф был не только образцовым охранителем российских устоев, он заботился о развитии железных дорог, пароходов, и прочего, прочего, прочего!..
Я принял Россию в расстроенном состоянии, а ныне перед её величием склоняется вся Европа и если чинит нам препятствия, то исключительно из бессильной зависти перед русским могуществом, – прибавил, помолчав, Николай Павлович. – Вот что я тебе скажу, Александр, – когда будешь царствовать, не увлекайся западными веяниями и не слушай доморощенных либералов, ни к чему хорошему это не приведёт. У России свой путь, и любые попытки свернуть с него вызовут лишь разброд, шатания, упадок, что на пользу только нашим врагам.
Александр пожал плечами, но ничего не ответил. Николай Павлович посмотрел ещё на него, а потом спросил Ольгу:
– Ты всё молчишь, – отчего не расскажешь, что у тебя с мужем, ладно ли вы живёте?
– Слава богу, папенька, – сказала она. – У нас всё хорошо.
– Ну, дай бог, дай бог! – кивнул Николай Павлович. – Твой Карл отличный человек – будь ему тем же, чем все эти годы была для меня твоя маменька.
– Надо же было выйти за эдакого учёного дурака из Вюртемберга, – проворчала Мария Николаевна. – La Belle et la Bête.
Николай Павлович сделал вид, что не услышал её, а Александра Фёдоровна спросила:
– Надеюсь, в Вюртемберге нет никаких волнений? Теперь, когда по всей Европе…
– Что нам Европа?! – раздражённо перебил её Николай Павлович. – У нас самая сильная армия в мире, – мы сумеем навести порядок и в Европе. В ближайшее время русские войска войдут в её пределы, и с революцией будет покончено. Я твёрдо решил помочь Австрии в борьбе с революционерами.
– Бедная Европа, бедная Россия… – прошептала Мария Николаевна.
– Что? – взглянул на неё Николай Павлович.
– Так я поеду на бал, папА, у меня и платье новое пошито, – сказала она.
– Ну, что с ней делать?.. – вздохнул Николай Павлович.
Возвратившись в свои покои, он заметил многозначительное выражение на лице Фёдора.
– О, господи! Чего ещё? – спросил Николай Павлович.
– Его высокопревосходительство Леонтий Васильевич Дубельт покорнейше просят принять его, – густым басом сообщил Фёдор.
– Тебе бы в театрах выступать, превосходный трагик вышел бы, – с досадой сказал Николай Павлович. – Зови!
Он не чувствовал к Дубельту той симпатии, которую испытывал прежде к Бенкендорфу, поэтому дождался, когда он осуществит положенный по артикулу подход, и лишь затем кивнул ему:
– Говори, я тебя слушаю.
– Сегодня я могу, наконец, доложить вашему величеству, что опаснейший заговор, составленный дворянином Михаилом Петрашевским, полностью раскрыт. У нас имеются неоспоримые доказательства преступной деятельности сего объединения: нам известны все имена заговорщиков, их планы; в нашем распоряжении находятся бумаги, составленные преступниками с целью возмущения общественного спокойствия в России, – Дубельт начал доставать из папки какие-то листки, но Николай Павлович остановил его:
– Пусть следствие разбирается, а мне достаточно твоего доклада. Удивлён, однако, что вы столь долго тянули с этим делом: помнится, ты ещё в прошлом году сообщил мне о нём.
– Ваше величество, сие промедление было вызвано существенными причинами, – начал объяснять Дубельт. – Первое, нам необходимо было не пропустить ни единого лица, причастного к заговору, ибо неотвратимость наказания для каждого покусившегося на государственные устои должна послужить суровым предостережением для тех, у кого могут возникнуть подобные же замыслы.
– Это так, но следует помнить и слова Писания: «Лучше отпустить десять виновных, чем наказать одного невиновного», – назидательно произнёс Николай Павлович.
– Совершенно справедливо, ваше величество, я сам не устаю повторять сие в Третьем отделении, – с готовностью согласился Дубельт. – Именно поэтому мы, во-вторых, собирали доказательства со всей тщательностью, дабы понять степень вины каждого подозреваемого. В заговор были вовлечены весьма известные в Петербурге лица, среди которых поэт Майков, славянофил Данилевский, литератор Салтыков, подписывающийся псевдонимом «Щедрин», литератор Достоевский, имеющий немало поклонников.