Луна и солнце [The Moon and the Sun]

Карета Люсьена летела по Парижскому проспекту мимо выстроившихся длинными рядами посетителей, дожидавшихся, когда же их допустят в королевские сады. Карета проследовала тем же маршрутом, что и кортеж папы Иннокентия, до самого Мраморного двора.

Несмотря на создаваемое каретами неудобство — а его величество мало заботил комфорт придворных, — король позволил избранным въезжать в Передний двор Версаля. Люсьен воспринял эту честь именно так, как понимал ее король, то есть как знак высокого статуса. Он приезжал в Версаль в карете чаще, чем было необходимо, чтобы всем показать, какой милости удостоился.

Его лакей опустил подножку и придержал дверцу. Люсьен сошел по ступенькам, слегка опираясь на трость. Он совсем не спал, но чувствовал себя отдохнувшим. Благодаря чудесной мази месье де Баатца его рана почти затянулась, благодаря Жюльетт и ее ласкам, а также отменному кальвадосу боль в спине прошла.

Восьмерка его лошадей стояла как вкопанная, поблескивая гладкими гнедыми боками и хорошо начищенной упряжью.

— Возвращайтесь в замок и ожидайте распоряжений мадам маркизы, — приказал Люсьен кучеру. — Сегодня ей угодно посетить пикник в зверинце его величества.

— Да, сударь.

Люсьен пересек черно-белые плиты двора, вошел через парадную дверь, под балконом личных покоев его величества, и двинулся своим обычным маршрутом в королевскую опочивальню.

Ожидая, когда проснется брат, месье с трудом подавил зевок. Герцог Орлеанский часто ездил в Париж после королевских вечерних приемов, так как Версаль угнетал его своей чопорностью и неукоснительно соблюдаемым этикетом. Иногда Люсьен к нему присоединялся. Не разделяя всех вкусов месье, он тем не менее высоко ценил его умение наслаждаться жизнью. Однако столь приятно проведенная ночь в глазах Люсьена затмевала любые развлечения, которые мог бы придумать месье.