Луна и солнце [The Moon and the Sun]

— Ваше величество, окажите благодеяние…

— Ради всего святого, ваше величество, исцелите моего сына…

Процессия приостановилась, король принял прошения своих подданных и передал их графу Люсьену. Он возложил руку на распухшую шею ребенка, мать которого умоляла исцелить дитя от золотухи, «королевского недуга».

Войдя в переполненную, гулкую часовню, Мари-Жозеф поневоле испытала облегчение — так напугала ее теснившаяся во дворе толпа. Мари-Жозеф заняла свое место на скамье позади мадам. Поплотнее закутываясь в шаль, мадам поцеловала Мари-Жозеф в щеку.

— Вот если бы новая часовня была потеплее… — произнесла мадам без особой надежды.

Мари-Жозеф с трудом удержалась, чтобы не хихикнуть. Обсуждая, когда же наконец завершат строительство новой часовни, придворные чаще всего замечали, что, мол, скорее ад замерзнет. «Интересно, — думала Мари-Жозеф, — а в замерзшем аду точно будет теплее, чем в старой часовне?» Мари-Жозеф очень хотелось пересказать эту шутку мадам. Та по-своему была весьма набожна, но ее любовь к Господу не распространялась на ритуалы и обряды Церкви. Она была воспитана в еретической, протестантской вере, а придворные сплетники утверждали, что и католичество она, мол, приняла лишь притворно, из корысти, чтобы выйти за месье.

Мари-Жозеф решила поделиться этой шуткой с графом Люсьеном, но его нигде не было видно.

К Мари-Жозеф подсел Ив. Она нежно сжала его локоть:

— Ну что, ты рад был побывать на церемонии утреннего пробуждения его величества? Какая у него опочивальня? Красивая? Как бы мне хотелось…