За фасадом сталинской конституции. Советский парламент от Калинина до Громыко

Во-вторых, никто не смог бы упрекнуть И. В. Сталина в пристрастном отношении, поскольку у любых нормальных людей крестный отец детей – член семьи (секретарь ЦК ВКП(б) был настоящим политиком, который бы никогда не позволил шантажировать себя родственникам).

В-третьих, «милый» «Авель»{512} был, как и К. Е. Ворошилов, связан узами дружбы с вождями разгромленной Правой оппозиции, и прежде всего – с А. И. Рыковым. Именно дружеские симпатии, в связи с отсутствием ярко выраженных политических взглядов (как и в случае с К. Е. Ворошиловым), предопределили уход А. С. Енукидзе в «болото» во время дискуссии «генеральной линии партии» с Правыми.

Наконец, Л. Д. Троцкий, уделив как всегда повышенное внимание собственной персоне, вполне объективно написал в своем сочинении о И. В. Сталине: «В 1923 г., – пишет Бармин, – Центральный комитет партии предоставил 20 мест офицерам, закончившим академию в новом доме отдыха в Марьине. “Когда я в первый раз вошел в большую столовую со сверкающими кристаллами под люстрами, буфетом, отягощенным фруктами, где голоса и смех распространяли отголосок радости, я не мог думать ни о чем, кроме размера лишений, через которые мы прошли в последние годы”. Это был, несомненно, со стороны Центрального комитета первый шаг для предоставления исключительных привилегий наиболее важным группам бюрократии, прежде всего командному составу. По существу дела это был политический подкуп, важное орудие в той кампании, которая открывалась против главы военного ведомства (самого Троцкого, из-под которого в 1924 г. убрали его верного заместителя по РВСР – РВС СССР Склянского и которого самого снимут с поста председателя РВС СССР в 1925 г. – С.В.). Организация банкетов “старой гвардии” ложилась в значительной мере на Енукидзе. Теперь уж не ограничивались скромным кахетинским. С этого времени и начинается, собственно, то “бытовое разложение”, которое было поставлено в вину Енукидзе тринадцать лет спустя. Самого Авеля вряд ли приглашали на интимные банкеты, где завязывались и скреплялись узлы заговора. Да он и сам не стремился к этому, хотя, вообще говоря, до банкетов был не прочь. Борьба, которая открылась против меня, была ему совсем не по душе, и он проявлял это, чем мог. Енукидзе жил в том же Кавалерском корпусе, что и мы. Старый холостяк, он занимал небольшую квартирку, в которой в старые времена помещался какой-либо второстепенный чиновник. Мы часто встречались с ним в коридоре. Он ходил грузный, постаревший, с виноватым видом. С моей женой, со мной, с нашими мальчиками он, в отличие от других “посвященных”, здоровался с двойной приветливостью. Но политически Енукидзе шел по линии наименьшего сопротивления. Он равнялся по Калинину»{513} с его «болотной» позицией.