Невечная мерзлота

Как и в первом пункте маршрута, в Ивай-Сале Катю оставили ночевать. Она остановилась в артельном доме, где теперь жили студентки оленеводческого техникума, приехавшие на практику. После завтрака запрягла собак и поехала смотреть незнакомые места. День был по-ве­сеннему ярким и многоцветным, собаки тянули легкую нарту без усилий, и Катя чувствовала себя именинницей и вольной птицей: вон там, далеко, у сопок, какие-то белые шесты, что бы это могло быть? И собаки доставляли ее к национальному кладбищу. Катя смотрела хореи, вби­тые в мерзлоту там, где были похоронены оленеводы, ко­локольчики на шестах и рога, торчащие из снега: А что это за треугольник у горизонта? И она оказывалась у грунтового репера, поставленного Владимиром Новико­вым. Эта свобода, скорость, уютная теплая малица, в ко­торой спрятаны руки после очередного сделанного ее «Зор­ким» кадра, вызывали ощущение счастья. Кате, привык­шей весь мир умещать в тесные рамки поселка, имев­шей детское представление о том, куда улетают самолеты и как велика страна, казалось, что она открывает совер­шенно белые пятна, что здесь совсем не было жизни до нее.

Часам к четырем она сделала большой полукруг от поселка, к тому зимнику; по которому она ехала в Ивай-Сале. Собаки уже проголодались и безошибочно- повернули к жилью. Пугая нераспряженных оленей, часами ждущих своих ездоков, Катина упряжка вкатила в по­селок.

* * *

Следующий день пошел труднее: не попались куропат­ки, и сначала Екимов, а потом Савельев отпыхивались после беготни по волнам наста. Петр долго спал, просы­пался, ворчал и снова спал, потому что не спать для него означало что-нибудь делать. Наконец после полудня он выбрался из мешка, достал вчерашнюю половину куро­патки, снова разрезал пополам и одну часть съел, а дру­гую замотал в полотенце и спрятал в спальнике. Все про­молчали.

Долго резались в карты на запись, и Володька зара­ботал две тысячи минуса из-за непонятного ожесточения, с каким он заказывал игру «втемную». Длинная игра от­влекала от мыслей о еде, но знобило: играть приходилось, наполовину сидя в мешках. Разговор натощак не клеил­ся. Соколов, дочитав роман до конца, раскрыл опять с первой страницы и невозмутимо принялся по второму разу.

Трудно засыпать натощак. И трудно прожить день на­тощак и без курева. Почти задремали, когда послышал­ся далекий рокот мотора. Прислушивались лежа, знали: в промороженной тишине звук слышен километров за пятнадцать. Он нарастал. Временами, видимо на пово­ротах речушки, был слышен звон траков.

Теперь, когда сомнений не оставалось, стали одевать­ся. Оставшейся охапкой дров растопили «буржуйку». Сквозь вырезы в ее дверцы тек ровный свет. Снаружи было полусумрачно — это начиналась полярная весна.