Роджер Бэкон. Видение о чудодее, который наживал опыт, а проживал судьбу

Но только алхимик интуитивно, дилетантски преодолевает столь полярные несходства двуипостасного средневекового мышления, бьющегося над познанием сущего. Алхимик – это и садовник-практик и элоквентсхоласт сразу. Для него текст предстает как мироздание и Всё (и слово и вещь) – как конструктивный материал. Конструируется образ космологии, но в терминах и фактуре технохимической эмпирии златоделия. Правда, дается этот образ не рефлексированно – в виде заклинаний. Имя и вещь слиты. Адепту герметического искусства ничего не стоит, например, сказать так: «Возьми, сын мой, две унции серы и три унции злости. Отмой, прокали, разотри, раствори…» Это и есть тот самый алхимический монстр, как бы разрешающий спор, имеет ли крот глаза. В аристотелевских началах алхимик видит, конечно, то, что видел Аристотель, но вдобавок и нечто иное – вещественное, демиургически преобразуемое. Аристотелева вода, например, у алхимиков есть знак холодного и влажного, но вместе с тем и та вода, которую можно пить, и aqua fortis («крепкая водка» – азотная кислота), и aqua regis (царская водка). Не потому ли аристотелевские начала – стихии в алхимии – обретают предметность, выстраиваясь в алхимическую триаду: ртуть, серу и соль, хотя все еще в «принципиальные» ртуть, серу и соль?!

Алхимическое мышление анимистично. Ему присуща «биологизация» вещи: «больное железо», «золото совершенного здоровья», «медикамент», врачевание, целение… Между тем в алхимии есть и противоположное. Так, Стефан Александрийский утверждает: необходимо освободить материю от ее качеств, извлечь из нее душу, отделить душу от тела, чтобы достичь совершенства… Душа – это наиболее тонкая часть. Тело – это вещь тяжелая, материальная, имеющая тень. Необходимо изгнать тень из материи, чтобы получить чистую и непорочную природу. Необходимо освободить материю. Но что значит «освободить»? – Вопрошает далее Александриец. «Не значит ли это лишить, растворить, убить, отнять у материи ее собственную природу..?» (Lindsay, 1970, 371–379). Иначе говоря, разрушить тело, уничтожить форму, связанную лишь по видимости с сущностью. Разрушив тело, обретешь сущность, удалив наносное, получишь главное, сокровенное, «квинтэссенцию», форму форм, неоплатоническое Единое, лишенное каких-либо свойств, кроме идеального совершенства – чистую, так сказать, физико-химическую сущность, «эссенцию». На этом в некотором роде нехристианском пути осуществляется «физикализация» алхимической мысли. Алхимия как бы «моделирует» грядущие судьбы химии Нового времени, драматически пребывающей меж биологией и физикой, в критические моменты своей жизни утрачивая собственно химическую специфику на полюсах.