Записки старика

Начали являться целые партии ссылаемых по суду из Варшавы и других городов Царства Польского в оренбургские батальоны и за Урал на поселение. Первая партия состояла из семи или восьми студентов высшей школы, сделавших демонстрацию вновь прибывшему в Варшаву архиепископу Феликсу Фелинскому[293]. Из них отличались: Рамлев, чрезвычайно симпатичная личность, и Диаковский, хромой, разжалованный в рядовые оренбургского батальона (?!), явились они в Москву пред Пасхою и с дозволения начальника крутицких казарм, разговелись и пробыли целый первый день до 8 часов вечера у меня.

Партии ссыльных быстро следовали одна за другою. Не проходило и недели, чтобы не явилась новая. И все они становились многочисленнее и многочисленнее. Некоторые состояли даже человек из 40. В числе ссылаемых были и помещики, и франтики помещичьи детки, и чиновники, и простые рабочие, были и старики, и ребятишки, и светские, и духовные; христиане всех вероисповеданий и евреи, зажиточные и голь отъявленная. Последней особенно было много. Были тут из Царства Польского, из Литвы, Украины и Белоруссии, и подданные прусские, австрийские, французские, и даже итальянские.

Много украинцев и белорусов едва-едва понимали кое-что по-польски, а несколько жмудинов не знали ни аза ни по-русски, ни по-польски. Много было в числе высылаемых родных и близко знакомых находящимся в Москве студентам и футурам.

Московское купечество искони отличалось своею благотворительностью. Именины, свадьбу, рождение ребёнка как дни радостные, а похороны, поминки – как печальные, оно всегда праздновало подаянием заключенным. Редкий день. Чтобы возы с калачами, сайками, говядиной, салом и прочими съестными припасами, не являлись в тюремный замок для подачи арестантам. Но вся эта благотворительность миновала пересыльную тюрьму (Колымажный двор), где помещались партии ссыльных, и они оставались без малейшего попечения. Совесть и человеколюбие понуждали прийти к ним с неотложною помощью, и за это взялись женщины. Понятно, почему. Они везде и всегда сострадательные и притом умеют удобнее располагать своим временем, не то что мужчины, занятые или обязанностями службы, или необходимостью трудиться для снискания средств существования.

Покойная жена моя была в этом отношении едва ли не деятельнее прочих. Как только получалось известие о появлении партии в Колымажном дворе, она являлась туда узнать нужды бедных узников, и на другой день утром отправлялась уже с удовлетворением их по возможности. Кроме белья, платья и обуви, везла она и другие необходимые потребности. Безногому нужны были костыли, священник просил молитвенник, а один молодой человек (помню даже его фамилию – Богданович) таблицу логарифмов. Чай, сахар и печенье к ним сопровождались тоже, хотя в небольшом количестве. Польский кружок студентов принимал посильное участие в этих благотворениях, и с удивительною быстротою доставлял почти все спрашиваемое.