Голоса Варшавского гетто. Мы пишем нашу историю [litres]

Восемь дней спустя[146], как ведется у евреев, меня благословили и сказали: «Да будет имя ему в Израиле и т. п.».

Имя человеческое подобно живому существу из плоти и крови. Его нельзя ни увидеть, ни ощутить, но без него невозможно жить. Я носил его, это мое имя, как красавица носит еще более красивые жемчуга. Оно было моим, только моим. Ведь я унаследовал его от дедов и прадедов. Я получил его с кровью матери, с потом тяжко трудившегося отца.

Имя мое жило со мной в одном доме. Под одной крышей, в одной постели. Я был им, а оно было мною. Оно вместе со мною выучилось ходить, выучилось говорить. Когда меня звали, оно навостряло уши. Если я страдал, оно тоже страдало. Оно радовалось моей радостью, плакало моими слезами, смеялось моим смехом и мечтало моими мечтами.

Но имя мое не было мне рабом, не имеющим ни своего мнения, ни воли. Напротив, если мне случалось впасть в уныние и задуматься о том свете, имя просило оставить его на этом. Подобно тому, как мать моя желала, чтобы я пережил ее, так же и имя мое хотело пережить меня.

Не уверен и не поклянусь, что жизнь моя была щедра на добрые дела, и вряд ли меня можно назвать праведником. Знаю лишь, что в минуту злости (ведь мы всего-навсего люди), когда мне хотелось навредить себе, соседу и врагу – имя мое восстало и настрого запретило так поступать.

«Не смей меня позорить, – сказало оно. – Тот, кто укажет на тебя пальцем, сперва попадет в меня. Я тфила на лбу твоем. Без меня прокричишь: “Я Соломон!”[147] – и никто тебе не поверит. Если хочешь, я прошепчу тебе тайну: я уже не принадлежу одному тебе. Твоя жизнь сделала меня всеобщим достоянием. А раз я всеобщее достояние, меня нельзя пачкать». Так сказало мне имя. И я солгал бы, если бы убедил себя, будто на имени моем нет пятен. Я жил с ним пятьдесят три года, шагал с ним в ногу пятьдесят три года. Разве же за полвека можно ни разу ни оступиться? Мое имя всегда было со мной. Я видел, как его подвергали унижениям. Я молча страдал вместе с ним. До недавнего времени, когда я осознал, что оно желает меня пережить, я ни разу не попытался его возвысить[148]. И оно восстало и воссияло, как сиял мой первый лапсердак, который отец сшил мне, мальчишке, на Песах.

Пусть каждый толкует как хочет. Пусть говорят, что это гордыня, самообольщение: мое имя воссияло и от нее[149]. Она любила и меня, и мое имя. Она носила его с тем же горделивым удовольствием, что и величественную корону волос. Для нее оно было самым милым, самым мудрым. Она нежила, смаковала его. Порой я не сразу его узнавал: так непривычно оно звучало в ее устах. Но когда я слышал, как оно срывается с ее невинных губ, с каким наслаждением она произносит его, я словно бы слышал его заново, свежее, окутанное ее юным смехом.

Жестокая судьба распорядилась так, что еще в юности ей пришлось унести его с собой в могилу. Оно покоится там вместе с моими письмами к ней, которые она завещала положить вместе с нею в гроб. Имя обратилось в надгробный камень, что стережет ее могилу. И я всем сердцем верю: как я не в силах забыть ее имени здесь, так и она помнит мое имя там.