Голоса Варшавского гетто. Мы пишем нашу историю [litres]

Мы ждали, что комиссар фирмы, Гензель, придет и отведет нас на фабрику. Он не идет. Мы всё больше и больше падаем духом. Чувствуем, что смерть в облике умшлагплац потихоньку подбирается ближе, берет нас за горло, душит. Ходили слухи, что нашу фирму закрыли эсэсовцы. Люди мечутся от надежды к отчаянию. Тем временем нацисты блокируют Милу и соседние улицы.

Несколько десятков наших выгоняют из дома номер 61 по улице Мила [где жили рабочие фабрики Ландау] и из Веркшутц [охрана фабрики][141]. Розеновича с отцом, Рыбу с семьей. Было это в понедельник. Наше отчаяние и страдания сотен человек, запертых в проулке, истощили наше терпение. Стрельба, не утихающая ни днем, ни ночью, действует на нервы, ввергает в смертную тоску. Во вторник утром появляется проблеск надежды, но сразу же и гаснет. Гензель приходит ненадолго, с десяти до одиннадцати утра, обещает, что скоро нас заберет. Уходит, время идет, а он не возвращается. Наша решимость вновь слабеет, и мы впадаем в отчаяние еще более глубокое. Мы ждем неизбежного конца: когда нас отведут на умшлагплац.

Трудно продолжать. Мне нечего есть, негде спать. Я ночую (а) на Дзельной, (б) у [Исайи] Рабиновича, на полу (в) у Рецимера. Люди ссорятся друг с другом. Те, у кого хоть что-то осталось, готовят, едят, следят, чтобы у них ничего не украли. А тащат всё, что плохо лежит, особенно продукты: ни ощущения общей судьбы, ни взаимопомощи. Люди слоняются по улицам как тени.

[Моя дочь] Ора с ребятами из [молодежного сионистского движения] «Ха-шомер Ха-цаир». Эти молодые люди более зрелые, более сплоченные. Вечер вторника выдался особенно горьким для меня. Я изо всех сил пытался смириться с мыслью, что смерти не избежать, и подготовиться к этому. Я говорил себе: казнь – это ведь недолго, каких-нибудь десять-пятнадцать минут, и все будет кончено. Очень тяжело оттого, что ни от матери, ни от сестер нет вестей.

Еще ужасно донимают вши. Голод вынуждает просить подаяние, выпрашивать еду. Даже в такие страшные часы голодный человек ищет, чем унять голод. В среду утром вновь прошел слух, внушающий надежду. Гензель придет за нами. Он и правда пришел. Радость объяла тех, кто заперт на улице. Все, кто работает в мастерской, мужчины и женщины, мигом вышли из дома. В квартирах – то бишь в укрытиях – остались лишь старухи да дети. Мы стоим (потом сидим) на улице с десяти утра до шести вечера. Настроение приподнятое. Перед нами, точно какой-то отряд, стоят женщины. Время идет. Все терпеливо ждут. Все хотят попасть на фабрику. Вдруг появляются четыре или пять эсэсовцев и… начинается погром, какого я еще не видывал. Даже казаки в первую революцию 1905–1906 годов так не бесчинствовали, как сейчас немцы. Мужчин и женщин избивают кнутами, палками, досками. Женщин уводят на умшлагплац (кроме тех немногих, у кого железные номерки) [то есть тех, кто не подлежит депортации], как и большое число мужчин, которые не обзавелись номерком – их сочли бесполезными[142]. Забирали самых миловидных, самых элегантных женщин. Угоняли целые семьи. Молоденький офицер жестоко избивает нас и кричит, рассвирепев: «Über euch, verfluchte, verdammte, kräzige Juden, habe ich 3 Jahren Lebens verloren. Schon 3 Jahren plaget ihr uns, ihr Hunde…» [«Из-за вас, проклятые, окаянные, поганые евреи, я уже потерял три года жизни. Три года вы нас изводите, собаки…»] и так далее. Никогда мне не доводилось видеть такой животной ненависти. Были и убийства.