Голоса Варшавского гетто. Мы пишем нашу историю [litres]

Израиль Лихтенштейн

Завещание

С пылом и рвением я принялся за работу, дабы помочь собрать материалы для архива. Мне поручили быть хранителем, я прятал материалы. Никто, кроме меня, не знал, где они. Я доверил эту тайну лишь моему другу и наставнику Хершу Вассеру.

Материалы спрятаны на совесть. Я молю Бога, чтобы они сохранились. Это будет лучшее и самое прекрасное, чего мы достигли в эти страшные времена.

Я знаю, что нам не выстоять. Уцелеть и остаться в живых [после] таких чудовищных убийств и разгромов невозможно. Поэтому я и пишу завещание. Пожалуй, я не стою того, чтобы меня помнили – разве что за верность делу «Ойнег Шабес» и за то, что больше других подвергался опасности, потому что прятал все материалы. Но даже если я сложу голову – пустяки. Я рискую головой моей дорогой жены, Гели Секштайн, и моего сокровища, моей доченьки Марголит.

Я не хочу ни благодарности, ни памятников, ни хвалы. Я хочу лишь, чтобы обо мне помнили, чтобы мои родные, брат и сестра за границей, знали, что сталось с моими останками. Я хочу, чтобы помнили мою жену Гелю Секштайн, талантливую художницу, автора десятков работ, которые так и не удалось показать публике, не удалось устроить выставку. В продолжение трех лет войны жена работала с детьми, была воспитателем, педагогом, делала декорации, костюмы для детских спектаклей, получала награды. Теперь же мы вместе готовимся получить пулю.

Я хочу, чтобы помнили мою доченьку Марголит. Ей сегодня ровно год и восемь месяцев. Она прекрасно знает идиш, говорит на чистом идише. В девять месяцев отчетливо заговорила на идише. По умственному развитию она не уступает детям трех-четырех лет. И я не преувеличиваю. Мне говорили об этом преподаватели школы в доме № 68 по улице Новолипки: они видели мою доченьку…

Мне не жаль ни моей жизни, ни жизни моей жены. Мне жаль лишь мою одаренную девочку. Она тоже достойна того, чтобы ее помнили.