С привкусом кофе (СИ)

Крис всё же выпрямляется и пододвигает стул ближе к столу. Мать молча отводит глаза, делая вид, что ничего такого нет в этой ссоре, и меня не покидает чувство, будто в дураках остаюсь только я.

Официант приносит напитки, и Томас тут же говорит:

— Принесите ему пиццу или ещё что-то на свой вкус.

Я, опустив голову, наблюдаю за реакцией Криса: он сжимает ладонь под столом.

— Нет, спасибо, — цедит парень, криво улыбнувшись официанту. Тот беспомощно смотрит на гостей.

— Принесите, — цедит мужчина и смотрит прямо Шистаду в глаза.

Крис опускает руку на свой стул, в нескольких сантиметрах от моей голой ноги. Я завороженно наблюдаю, как его пальцы — сначала мизинец — медленно касаются открытого участка тела. Мой рот непроизвольно приоткрывается от желания возразить, но я слишком обескуражена таким поведением.

Официант кивает, не без облегчения удаляясь.

— Ты должен поесть, — грубит Томас, на что Крис усмехается, — и, пожалуйста, помолчи до конца ужина.

Ладонь Шистада аккуратно обхватывает моё бедро — кожа остро чувствует каждый участок соприкосновения. Тепло медленно разливается где-то в середине груди и перетекает в низ живота, затягиваясь в сладкий томительный узел. Ох. Я поднимаю глаза на парня, но он всё ещё сверлит профиль отца, отвернувшегося к Элизе. Они о чём-то говорят. В ушах звенит, поэтому не могу понять, о чём идет речь. Шистад же с безразличным выражением лица — чёртова маска — смотрит куда-то в сторону. Пару секунд я позволяю себе наслаждаться прикосновением, затем делаю быстрый вдох и тяну руку парня, давая ему понять, что не хочу этого, но парень лишь легко сжимает моё бедро, вызывая новый приступ мурашек. Я бросаю на него быстрый взгляд, но лицо Шистада остаётся ровным и непринуждённым, будто ничего не происходит. Снова тяну его ладонь, а парень сдавливает руку и его большой палец аккуратно нажимает на синяк — следы от зубов. Я чувствую, как жар распространяется внутри по венам. Прикусив губу, мельком смотрю на Томаса и Элизу, но они не замечают ни меня, ни Шистада, либо делают вид, что не замечают. Возмущение и наслаждение, словно ангел и бес, борются на моих плечах. Шистад продолжает лёгкую ласку, поглаживая раскалённую, словно оголённый электрический провод, бедро, и наслаждение всё же побеждает. Удовольствие от касаний расслабляет нижнюю часть моего тела, но мозг судорожно обрабатывает информацию. И что всё это значит?

Мне хочется закричать на парня, напомнить ему о тех словах, которые совершенно недавно сорвались с его губ и так обидно и неожиданно ранили меня. Но его кожа, пальцы, ладонь будто залечивают кровоточащую рану, затягивается образовавшаяся дыра, и я с ужасом осознаю, что позволяю это и даже больше… Хочу этого. Прикосновения Шистада ласковые и нежные, и можно подумать, что это своего рода извинения, но безразличный взгляд напоминает о суровой реальности: он просто лапает меня под столом за семейным ужином. Я снова предпринимаю попытку скинуть руку парня, но он настойчиво сжимает моё бедро, отказываясь отступать. Я прикусываю губу. Чёрт бы его побрал! Обида комком застывает в горле и отдаёт привкусом кофе на языке. Когда-то кофе был моей личной слабостью, но теперь ею, похоже, стал Шистад, и, как не иронично, обе эти слабости имеют одинаковый вкус.

— Осталось всего несколько дней отпуска, — мать повышает тон и, видимо, обращается ко мне. От неожиданности я вздрагиваю и бросаю косой взгляд на мужскую ладонь на моей ноге. — И я хочу, чтобы эти дни ты провела в отеле во избежании неприятных инцидентов, — она многозначительно смотрит на мой локоть, и я сжимаю зубы, чтобы не рявкнуть ничего в ответ.

— Тебя это тоже касается, Крис, — грубит Томас, даже не взглянув на сына.

— Мне что, двенадцать? — усмехается тот и снова слабо сжимает моё бедро. Где-то в моей голове начинают крутиться винтики, оповещающие о том, что такие действия помогают парню усмирить гнев и держать себя в руках.

— Лучше бы тебе было двенадцать, — парирует отец и отворачивается, не желая смотреть на исказившееся лицо Шистада. Краем глаза я вижу, как тот стискивает зубы, проглотив едкий комментарий.

Мать заводит с Томасом разговор ни о чём, видимо, желая его отвлечь от неприятных мыслей, а я пытаюсь сосредоточиться на чём-то, кроме беспардонного вмешательства в моё личное пространство. Слова о том, что та ночь не что иное, как ошибка, бьются о черепную коробку моей головы, буквально вызывая желание ударить Шистада, но разумная часть мозга напоминает о том, что не стоит поднимать крик. По крайней мере, в присутствии матери и Томаса.

Я рассматриваю руку Криса, которая — мне только кажется! — так красиво смотрится на моём бедре. Глупые мысли сбивают меня с толку, обида то захлёстывает меня, побуждая к действиям, то внезапно утихает, приказывая наслаждаться разливающимся теплом. Две противоположные части борются во мне, и мне самой интересно узнать, кто же победит.

Официант приносит еду, и я понимаю, что Крису всё же придется убрать руку, чтобы нормально поесть. Я уже чувствую, как отдаляется его кисть, и то место, где она недавно покоилась, покрывается мурашками из-за прохладного ветра. Но, к моему удивлению, — и к радости, — Шистад берёт пиццу другой рукой. От еды исходит приятный аромат, вынуждающий желудок забурлить от голода, но рука Криса мешает сосредоточиться: кусок в горло не лезет.