Электронная книга - «Вечность длиною в год (СИ)». Краткое содержание книги:
— Кирилл! — Антон перебивает мою истерику. Сжимает мою ладонь до боли и хруста. Но сейчас это сравнимо с ведром воды, выплеснутым в жаркое пламя. Я выдергиваю руку и рявкаю:
— Что?
Антон молчит. Только смотрит на меня так, будто я глупый ребенок, который разочаровывает его, но которого он слишком любит, чтобы злиться или обижаться по-настоящему. Мама шмыгает носом и кусает губы, чтобы удержать слезы, которые заволокли глаза.
— Простите, — произношу я, вновь бессильно упав на подушки. — Оба простите меня. Мне жаль, я не хотел. Ма, ну, не плачь…
— Я не плачу, Кирюша, — срывается с ее дрожащих губ. — Я все тебе расскажу, сынок. Только потерпи немного, еще рано делать какие-то выводы. Потерпи, ладно?
— Да, — я киваю. Глаза закрываются, как бы я ни пытался держать их открытыми. Сейчас я сплю все время. Мне так жалко этих потерянных часов, которые я мог бы провести с дорогими мне людьми. Но я ничего не могу поделать. — Не уходи, ладно?
Я и сам не знаю, кого из них прошу — маму или Антона. Они останутся оба — моя маленькая семья.
***
Антон приносит мне Мэри. Крадется, боясь меня разбудить, но я широко зеваю и приветственно поднимаю руку, давая понять, что проснулся. Доза обезболивающих сегодня была больше, чем обычно, голова от них чугунная, а движения заторможенные.
— Я подумал, что… в общем, вот, — он кладет ее на подушку. Видно, что он сомневается в своем решении. Оно и понятно: в последнее время я, бывает, раздражаюсь из-за любых мелочей.
— Спасибо, — отвечаю я. На самом деле она мне не так уж и нужна. Ей я поверял свои самые потаенные мысли, с нею делился страхами. Высказывал ей то, в чем не мог признаться ни маме, ни психологу. Невообразимо, каким же одиноким я тогда себя ощущал. Сейчас, оглядываясь назад, я не могу понять, как вообще выживал все эти долгие годы, похожие один на другой, словно братья-близнецы. Но теперь я больше не чувствую себя одиноким.
Я заталкиваю Мэри под подушку, вновь гляжу на Антона и тут только замечаю — его верхняя губа разбита, из глубокой трещины сочится сукровица, а под глазом лиловым наливается синяк.
— Что случилось? — спрашиваю я и, ухватив его за ладонь, вынуждаю присесть на край койки. Костяшки пальцев тоже сбиты в кровь. — Только не говори, что упал на тренировке.
— Ты же знаешь, что я их давно бросил.
— То-то и оно. Это Артем этот, да? Что этому мудиле опять нужно, не успокоится все. Ну, уро-о-од, — от злости у меня скрипят зубы.
— Нет-нет, — стремится успокоить меня Антон. — Это Славка, ничего нового. Ты же знаешь, что ему и повода не нужно, чтобы кулаками махать.
Я пристально смотрю на Антона, а он отводит взгляд. Прошло то время, когда ему удавалось мне лгать. Я знаю теперь его так хорошо — слышу эту неестественную нотку в голосе, вижу, как судорожно дергается уголок его рта, как дрожат ресницы, за которыми он прячет глаза.
— Врешь ведь, — без тени сомнения заявляю я. — Миронов, расскажи мне.
— Это и правда Славка… — медленно произносит Антон. Он переплетает наши пальцы, смотрит на наши соединенные руки так пристально, словно это самое интересное, что ему доводилось видеть. Мне хочется поторопить его, но я не решаюсь. Я жду, пытаясь вспомнить лицо Славы Соловьева. Пытаюсь — и не могу. А мы ведь учились с ним с первого класса. Я помню, что в младшей школе он носил уродливый коричневый свитер, на котором, кажется, был миллион катышек. И стрижка у него была дурацкая, как горшок… А еще он плохо выговаривал «р». Бегал за мной с этим своим «Килилл, Килилл», а я его передразнивал и насмехался. Да уж, сколько же ерунды хранит память, а вот лицо припомнить не могу. — Они знают, — будто бы через год молчания, произносит Антон, вырывая меня из воспоминаний. — Знают, Кир…
— Что знают? — спрашиваю я, хотя подсознательно все понимаю мгновенно.
— Обо мне. О нас с тобой. Я сегодня пришел в школу, а они… В общем, я не знаю, откуда им стало известно, но Слава начал свое… ты понимаешь… И я его, мы… — Антон давится воздухом, шумно вздыхает и наконец-то вскидывает на меня взгляд. Солнышки в его глазах панически мечутся. Ему страшно. Больше за меня, за то, что я подумаю, как буду чувствовать себя теперь, когда после моего имени вся школа будет добавлять «пидор».
— Откуда, откуда… Вариантов-то не много. Я вообще только один могу придумать, — задумчиво проговариваю я, пытаясь собраться с мыслями. Чертовы лекарства! Делают меня таким тугодумом.
— Зачем ему это? А если бы я про него рассказал, про то, что между нами было?
— Кто? Ты рассказал? — фыркаю я. — Миронов, ты никогда этого не сделаешь. Я бы — да-а-а… Я бы еще и приукрасил, я бы сделал так, чтобы о нем каждая собака в подворотнях знала, а в первую очередь его армейские дружки… Вот бы они порадовались… — эти фантазии такие приятные, красочные. Я позволяю себе потешиться ими мгновение, а потом возвращаюсь к мрачной реальности. — Но ты, Антоша… — я впервые его так называю, но он так переживает, что даже не замечает. — Ты бы так даже с ним не поступил.
— Плевать. Меня их мнение совершенно не интересует, пускай думают, что хотят. Но ты…
— А что я? — перебиваю Антона. — Я никого из этих людей месяцами не видел и вряд ли увижу. Или ты думаешь, что они заявятся сюда, чтобы обозвать меня педиком?
— Кирилл… — он глядит на меня осуждающе, но я лишь пожимаю плечами. Из песни слов не выкинешь. Но, прислушавшись к себе, я осознаю, что и правда не тревожусь из-за того, что кому-то там известно обо мне. Сейчас я надежно скрыт за стенами больницы, а потом в свои крепкие объятия меня примет смерть, и уж тогда-то меня точно не будут волновать никакие Артемы или Славики.
С Антоном все иначе. Это ему придется получать двойную порцию издевок — и за себя, и за «того парня». Это ему нужно будет драться за свое право любить и жить, не оглядываясь на мнение вопящего стада. Это его битва, в которой ему придется сражаться в одиночестве.
Я с трудом сажусь, обхватываю Антона за шею, привлекаю его к себе. Он лбом утыкается в мое плечо, тяжело вздыхает. Я тычусь губами в его щеку, прижимаюсь к нему покрепче, вдыхаю запах его кожи и волос.
— Это ничего, Антон, — шепчу я. — Скоро экзамены, и после них ты сразу уедешь…
— Никуда я не поеду, — неразборчиво произносит он. — Пока ты…
— Что, «пока я»? — я отстраняюсь, чтобы заглянуть ему в глаза. Губы его упрямо сжаты, я провожу по их контуру большим пальцем — осторожно, чтобы не растревожить ранку. — Пока я не умру? Поступать не будешь? Ну, тогда ты уйдешь в армию, Миронов. Тебе когда восемнадцать? Летом? Да, ты уйдешь в армию, и вряд ли у тебя будет возможность часто общаться со мной. А так Катька мне принесет свой старый ноутбук, она обещала. Там есть скайп, мы сможем общаться.
— Кирилл… — мое имя срывается с его уст, словно отчаянный стон. Ведь мы так ни разу и не набрались решимости, чтобы обсудить будущее. Мы откладывали и ждали — и вот оно на пороге, нетерпеливо стучится. Ведь даже если я проживу еще какое-то время, наши отношения в любом случае закончатся уже совсем скоро. Нет, Антон, конечно, будет писать и звонить так часто, как это вообще возможно, но я стану занозой под его кожей. Чем-то прошлым, громоздким, что и хотел бы, да не можешь затащить в новую жизнь. — Я поступлю здесь.
— Куда? В бурсу? Техникум? Не гони, Антон, — я отвожу прядь волос, упавшую ему на глаза. — Нечего тебе ловить в этом городе. Тем более сейчас. Поедешь в столицу, там никому не будет дела, какая у тебя ориентация, с кем ты встречаешься.
Мне забавно слушать самого себя. Ну, откуда я это взял? Откуда знаю, как там, в той столице? Но Антон не смеется. Он кивает и вновь роняет голову на мое плечо. От тела его пышет жаром, будто от печки. Мне душно и неудобно, затекла неудачно согнутая нога. Но я его не тревожу. Пускай хоть всю ночь так сидит — я потерплю.
***
Май в самом разгаре. Сквозь открытую форточку залетает тополиный пух — оседает на полу, вертится там, будто пляшет хоровод. Медсестра недовольно хмурится, но ничего не говорит. Втыкает иглу капельницы, небрежно прикрепляет ее к коже и выходит. Она вечно недовольная, мрачная. Хотя и работка у нее, конечно…